Cлова заменяют удар

Марек Хальтер — франко-еврейский писатель, журналист, художник, общественный деятель и правозащитник. Президент Ассоциации французских университетских колледжей в МГУ и СПбГУ.

Марек — это еврейское имя или польское?

— Польское. Я родился в Варшаве. Отец хотел дать мне еврейское имя, но в полиции такого не любили. А появился я в день святого Марка — апостола, который, кстати, тоже был евреем.

Я ношу это имя уже восемьдесят девять лет и очень им доволен. Даже те, кто не помнят мою фамилию, сразу вспоминают:

«А, господин Марек! Как вы? Что пишете? Когда новая книга?»

— И какой будет твоя новая книга? И когда?

— В январе выйдет роман «Еврей». История христианина, которому в детстве сделали обрезание. В школе его дразнили: «Ты — еврей!» — «Нет, я христианин, мы каждое воскресенье ходим в церковь!» — «Нет, нет, ты — еврей!» И так вся его жизнь изменилась.

— Это история из жизни?

— Нет. Это роман, авантюрный, приключенческий. В конце героя убивают.

— Во время вой ны?

— Нет, сегодня. В наши дни убивают, потому что ты — русский, еврей, палестинец…

***

— Мир стал другим. Приходит новое поколение — те, кому пятнадцать- восемнадцать. Им нужна мечта. А мы забыли дать им будущее.

Раньше были «измы» — коммунизм, социализм, фашизм. Они мобилизовывали людей. В шестьдесят восьмом мы думали, что изменим мир. Но не изменили.

Люди не могут жить без мечты. Сначала мечту давал Бог. Потом — коммунизм: вера в человека. Это кончилось Гулагом. А демократия — Хиросимой и Освенцимом.

Так что нет больше мечты.

Вернее, единственная мечта — Бог.

Возвращаемся к Храму: церкви, мечети, синагоге. Просим: «Господи, помоги!»

Но Бог не помогает. Тогда что делают люди? Берут оружие, чтобы именем Бога убивать других людей.

Сегодняшние войны — религиозные.

Единственные, у кого есть идея будущего, — исламисты-радикалы. Их идея — джихад: сделать мир мусульманским.

***

— Ты цитируешь Фрейда: «первый, кто бросил ругательство вместо камня, создал цивилизацию». Как это понимать?

— Люди жили в пещерах. Два голых типа однажды вышли из своих пещер, каждый — с большим камнем, чтобы убить соседа и забрать себе его пещеру. Встали друг против друга.

Потому что ругательство — это слово!

Слова заменяют удар. Слова позволяют говорить.

Слова могут изменить другого.

Словами ты можешь сказать женщине: «Я тебя люблю!» — и для этого не нужен «калашников».

То же самое я думаю и о вой не между Россией и Украиной: нужно разговаривать.

Я хотел организовать «Флотилию за мир». Я арендовал три корабля в Стамбуле, пригласил имамов, епископов, раввинов, даже Патриарха Константинопольского — он был готов поехать. Мы хотели встретиться и с Зеленским, и с Путиным.

Я связался с Кремлём — ответили: «Если хотите, приезжайте».

Связался с Зеленским — он сказал: «Приезжайте, если привезёте голову Путина».

— То есть ответ был «нет»?

— Ну да. Делегации испугались, и мы не поехали. Слово потерпело поражение. Это было поражение цивилизации.

***

Мы бежали из Варшавского гетто. Мама была беременна. Добрались до линии, где стояла Красная армия. Помню шлемы с красной звездой. Молодой солдат сказал первые слова на русском: «Давай назад!» Мама заплакала: назад — смерть.

И тут отец показал удостоверение председателя профсоюза:

«Товарищ! Мы — товарищи!»

Солдат услышал слово «товарищи», пошёл звонить, вернулся и говорит: «Добро пожаловать!»

Казахстан. Узбекистан. Сестра умерла от голода. В школу я ходил всего шесть месяцев — всему учился на улице. Но много читал. Понял, что каждому нужна мечта. Я рассказывал беспризорникам «Трёх мушкетёров»: один за всех, все за одного.

После Победы меня включили в делегацию пионеров, вручать цветы Сталину. На стенах — его портреты: большой, красивый. А я увидел обычного человека — невысокого, с оспинами, пахнущего табаком.

Мне сказали: «Иди, мальчик». Я не хотел. Он сам подошёл. Сказал: «Хороший мальчик», — и положил руку мне на голову.

И до сих пор я — хороший мальчик.

***

Когда Сахарова сослали в Горький, мы с Ростроповичем проводили во Франции акции солидарности — марши, концерты.

Вернувшись в Москву, он пригласил меня в свои две маленькие комнаты на улице Чкалова.

Я сказал ему:

— Андрей Дмитриевич, уже свобода!

Он ответил:

— Это не свобода.

Свобода — это как апельсин.

Если ты никогда не пробовал его — ты его не купишь.

Нужно рассказать детям в школе, что такое апельсин и чем он хорош.

Я сказал:

— Это проблема образования.

А он:

— Почему бы вам не открыть в России французский университет? Люди любят Францию.

Так родилась идея Французского университетского колледжа в МГУ.

***

Я говорил об этом с Андреем Грачёвым, советником Горбачёва. Он организовал встречу с Михаилом Сергеевичем.

Я рассказал о проекте.

— Прекрасно. Через неделю увижу вашего президента Миттерана, будем говорить об этом. Он знает ваш проект?

Я ответил «да», хотя это была идея Сахарова, и я ещё ни с кем её не обсуждал.

Пришлось срочно звонить в Париж, искать министра, который доложил бы Миттерану. И когда Миттеран приехал к Горбачёву, тот сказал:

— У нас уже есть общий проект.

А Миттеран ответил:

— Да, французский университет в Москве.

После Миттерана президентом стал Ширак. Он любил Россию.

Когда‑то в юности он читал «Евгения Онегина» и хотел сам его перевести. Его мама искала преподавателя русского. Нашла — но через месяц выяснилось, что это серб, безработный, который сказал: «Я могу учить его русскому».

Так что русский Ширака был немного сербским — и когда он говорил по-русски в Москве, все улыбались.

До того как стать президентом, он был мэром Парижа. Я живу недалеко от мэрии.

Однажды он позвонил:

— Можете зайти на чашку кофе? Приехал мой друг, мэр Петербурга Собчак, он хотел бы вас увидеть.

Собчак сказал:

— Почему бы вам не открыть французский университет в Петербурге?

— Если хотите — могу. Профессора, которые приезжают в Москву, смогут ездить и в Петербург.

Мы открыли университет. Собчак устроил ужин.

Со мной приехал историк Франсуа Фюрэ и министр по европейским делам Элизабет Гигу — она привезла послание от Миттерана
.

***

Мы сидели за длинным столом. Между Гигу и мной сидел молодой человек.

Она сказала мне:

— Спроси, кто он. Я говорю с ним по-английски, по-французски — он не понимает.

Я спросил.

Он сказал:

— Я — Владимир Путин, заместитель мэра по международным делам.

— Вы не говорите на иностранных языках?

— По-немецки. Я шесть лет был в Дрездене.

— И что вы там делали?

— Как вы это называете… Джеймс Бонд. Русский Джеймс Бонд.

Вот так мы познакомились. Он мне рассказывал о своей семье, его дед был повар Ленина, его отец был ранен на вой не, они жили в коммунальной квартире, был там такой старый еврей, Соломон, и всегда по пятницам он брал большую книгу, сидел и читал, раскачиваясь. «Я его спрашиваю: что вы читаете, Соломон? — Говорит: это — Талмуд. — А что это? — И он мне рассказал, что такое Талмуд». И Путин мне говорит: «Я извиняюсь, дорогой Марек, но это меня не интересовало». Это было хорошо сказано, с юмором.

***

Через несколько лет его выбрали президентом — после Ельцина, которого я тоже хорошо знал.

Его помощником был Сергей Ястржембский: умный человек, с отличным французским. Путин предлагал ему стать министром, но он сказал: «Нет, нет, нет!» — умный человек. Политика без «калашникова» — это тяжело.

Он помог мне взять интервью у Путина для Paris Match — с прекрасными фотографиями. Его перепечатали New York Times Magazine, Bild и многие другие.

Это было его первое интервью как президента

***

— А что ты думаешь о Трампе?

— Люди думают, что он — дурак. А он — не дурак.

Он умный, он — это новый стиль в политике. Он говорит так же, как наши дети разговаривают в своих телефонах.

Если хочешь послать информацию через телефон, нужно пять-шесть слов. Десять максимум. Если больше — не проходит. В твиттере, в «иксе» это не проходит.

И он знает: десять слов — и всё. Он говорит как «искусственный интеллект».

Но его нужно слушать: что он говорит — то он и думает.

А у Трампа нет времени слушать. Слишком длинно! «Хочешь есть или не хочешь есть? Любишь руб леный бифштекс или хочешь борщ? Что будешь?» Всё очень быстро.

Когда говоришь слишком долго — тебя не слушают. Когда слишком коротко — не понимают.

Лицом к лицу стоят две культуры, и они не понимают друг друга. Нужно сделать усилие.

И сейчас можно сказать: «Товарищи, у нас одна цель: у нас всех есть дети, мы хотим видеть, как они женятся, родят детей. Пойдём, будем разговаривать, увидим, как можно жить рядом!»

***

— Ты всё ещё веришь в силу слова?

— Я встречался с «Хамасом». Мы не друзья, но я их знаю. У них были два заложника- француза. Я отправился в Доху, в Катар, встречался с людьми из «Хамаса». Они сказали, что освободят двух человек, но солгали, освободили только одного, потому что второй уже был мёртв, но они не решились мне этого сказать.

Но я спас одну жизнь! Если разговаривать — можно спасти жизни! С друзьями‑то все могут говорить. Надо научиться разговаривать с врагами.

А чтобы разговаривать с врагом, нужно знать, кто он. В этом проблема. Надо его знать. Я говорил Макрону: ты читал русскую литературу? Достоевского? «Бесов»? Это не очень любезные люди. Раскольников убивал. Нужно понимать: другой — это другой! Все мы — дети Бога. Но каждый из нас отличается от других. У каждого — своя история, своё воспитание, каждый иначе реагирует. И если ты едешь встречаться с Путиным, надо понимать, что происходит в голове Путина. А если нет — ты будешь разговаривать со стеной.

Но и Путин тоже не очень‑то проявляет интерес. Русские разочарованы во Франции. Потому что они любят Францию. А во Франции этого не понимают. Вся российская пресса атакует Францию — больше, чем Германию, Чехию или Польшу. Потому, что разочарованы. Потому, что они любят «Трёх мушкетёров», которые выходят на русском языке в сотнях тысяч экземпляров. Они знают Виктора Гюго. Казаки были на Елисейских полях после победы над Наполеоном. И они ничего не разрушили. Они вернулись домой, устроили восстание декабристов. Потому что они узнали во Франции, что такое революция. Они все были казнены или сосланы в Сибирь. Когда разговаривают — всё становится возможным. Когда не разговаривают, приходится иметь атомную бомбу мощнее, чем у другого. Поэтому моя цель сегодня «скромная»: начать с марша двухсот тысяч человек по Елисейским полям, пригласить звёзд из Голливуда и со всего мира, известных людей. Телекомпания CNN готова освещать это событие, другие телеканалы тоже. Но мне надо найти деньги на организацию этого.

— Марек, 27 января ты собираешься праздновать своё 90‑летие. Где и как?

— Мы говорили с ректором МГУ. Он хочет — и мои студенты тоже — организовать этот день в университете. Я приеду с друзьями, у меня много друзей, они приедут из Казахстана, Узбекистана, Парижа, из Америки. И посмотрим, может быть, Путин придёт тоже. Я его приглашу — ему же недалеко: только перейти через Манежную площадь.

— А какой подарок ты хотел бы получить на свой юбилей?

— У нас было два университета — в Москве и Петербурге. После начала войны с Украиной Франция прекратила финансировать оба. Московский работает благодаря друзьям — таким, как ректор МГУ Виктор Садовничий. Мечтаю, чтобы и Петербургский заработал вновь.