На телеканале «Россия» прошла премьера пятисерийного художественного фильма, созданного при поддержке Правительства Москвы, Института Развития Интернета и Москино. Автором идеи и сопродюсером выступил Али Узденов.
Александр Голубев, исполнитель роли Андрея Боголюбского: «На съёмках вдохновляло абсолютно всё! Вот деревья, вот земля, вот река — всё это было и во время Андрея Боголюбского, ничего не изменилось, это нужно просто почувствовать. И когда звучали магические слова: „Камера! Мотор! Начали!“, воссоздавалась невероятная тишина, и в этой тишине энергия того времени по-любому начинала ощущаться. Объяснить это невозможно, но это время появлялось тут и сейчас».
Снимать картину о XII веке очень сложно: нужно собрать огромное количество информации, открыть огромное количество деталей быта, взаимодействия людей. Авторы картины встречались с историками и религиоведами, общались с сотрудниками Владимиро-Суздальского музея-заповедника.
Снимать картину о XII веке очень сложно: нужно собрать огромное количество информации, открыть огромное количество деталей быта, взаимодействия людей. Авторы картины встречались с историками и религиоведами, общались с сотрудниками Владимиро-Суздальского музея-заповедника.
В последние десятилетия общественное внимание всё чаще обращается в более или менее далёкое прошлое, сосредотачивается на дошедших до нас именах крупных исторических деятелей, пытаясь найти в них… что? Опору для современных идеологических конструктов? Героев, память о которых льстит сердцу потомков, словно бы сопричитая нас их славе? Антигероев, чей тёмный облик позволяет нам многое прощать себе, потому что мы «всё‑таки не такие, как они»? Или же мы ищем правды, ищем «как оно было на самом деле», потому что только такое — объективное, ничем не приукрашенное знание — и есть задача истинной науки истории, смысл и значение которой в формировании и неустанном пополнении богатейшей копилки частного, политического и социального опыта, опираясь на который мы могли бы избегать огромного количества ошибок в нашей сегодняшней жизни?
Великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский (род. в 1110−20‑х гг. — погиб в 1174 г.) среди героев отечественной древности занимает странное место. Имя его вроде бы не забыто. Но чем он известен? Кто‑то припомнит, что этот князь разгромил Киев в 1169 г. Кто‑то — что он построил дивной красоты храм Покрова на Нерли. Кто‑то — что он почитается в лике святых. Вот, пожалуй, и всё.
С чем связан такой странный парадокс? Имя вроде бы не из числа забытых, но вместе с тем и не памятных? Что князь Андрей был, мы помним (в отличие от десятков и десятков других древнерусских князей, чьи имена известны лишь специалистам), но почему мы это помним, чем он заслужил нашу память — забыли. Попробовать разобраться с такой загадочной ситуацией было бы, пожалуй, небезынтересно!
Прежде всего, отметим главное. Как и о многих других героях отдалённого прошлого, память об Андрее Боголюбском сохранили для нас в основном литературные источники. То есть авторские художественные произведения (XVI века и позднейшие — летописи, повести, сказания, жития), в большей или меньшей степени опирающиеся на реально произошедшие события. Сопоставляя показания этих источников между собой, дополняя их данными археологии (термин «археология» мы даём здесь в его старинном — широком — смысле, то есть как весь комплекс наук, изучающих материальное наследие прошлого, как извлекаемое вновь из-под земли, так и дошедшее до нас иными путями), возможно вычленить события, реально имевшие место. Но вот уже с тем, чтобы определить масштаб и значение этих событий, возникают серьёзные затруднения. А в том, чтобы дать этим событиям взвешенную оценку, источники не только не могут помочь, но, напротив, способны повести неверным путём.
Рассмотрим для примера ту же историю со взятием князем Андреем Боголюбским Киева. Военный захват и последующее ограбление Киева в 1169 г. имели место — этот факт неоспорим. Но дальше источники рисуют совершенно разные картины.
Великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский (род. в 1110−20‑х гг. — погиб в 1174 г.) среди героев отечественной древности занимает странное место. Имя его вроде бы не забыто. Но чем он известен? Кто‑то припомнит, что этот князь разгромил Киев в 1169 г. Кто‑то — что он построил дивной красоты храм Покрова на Нерли. Кто‑то — что он почитается в лике святых. Вот, пожалуй, и всё.
С чем связан такой странный парадокс? Имя вроде бы не из числа забытых, но вместе с тем и не памятных? Что князь Андрей был, мы помним (в отличие от десятков и десятков других древнерусских князей, чьи имена известны лишь специалистам), но почему мы это помним, чем он заслужил нашу память — забыли. Попробовать разобраться с такой загадочной ситуацией было бы, пожалуй, небезынтересно!
Прежде всего, отметим главное. Как и о многих других героях отдалённого прошлого, память об Андрее Боголюбском сохранили для нас в основном литературные источники. То есть авторские художественные произведения (XVI века и позднейшие — летописи, повести, сказания, жития), в большей или меньшей степени опирающиеся на реально произошедшие события. Сопоставляя показания этих источников между собой, дополняя их данными археологии (термин «археология» мы даём здесь в его старинном — широком — смысле, то есть как весь комплекс наук, изучающих материальное наследие прошлого, как извлекаемое вновь из-под земли, так и дошедшее до нас иными путями), возможно вычленить события, реально имевшие место. Но вот уже с тем, чтобы определить масштаб и значение этих событий, возникают серьёзные затруднения. А в том, чтобы дать этим событиям взвешенную оценку, источники не только не могут помочь, но, напротив, способны повести неверным путём.
Рассмотрим для примера ту же историю со взятием князем Андреем Боголюбским Киева. Военный захват и последующее ограбление Киева в 1169 г. имели место — этот факт неоспорим. Но дальше источники рисуют совершенно разные картины.
Воссоздание Древней Руси
Съёмки картины проходили непосредственно в тех местах, где более тысячи лет назад жил и правил князь Андрей: в Суздале, Владимире, Боголюбове, Кидекше, Юрьеве-Польском. Десятки местных жителей сыграли в массовых сценах дружинников князя, духовенство, купцов, горожан, каменотёсов, некоторые снимались даже целыми семьями. Часть сцен также была снята в декорациях в Твери, а в Москве, в кинокластере «Москино», в специально построенных для фильма масштабных декорациях воссоздали древний город-крепость Боголюбово.
Съёмки картины проходили непосредственно в тех местах, где более тысячи лет назад жил и правил князь Андрей: в Суздале, Владимире, Боголюбове, Кидекше, Юрьеве-Польском. Десятки местных жителей сыграли в массовых сценах дружинников князя, духовенство, купцов, горожан, каменотёсов, некоторые снимались даже целыми семьями. Часть сцен также была снята в декорациях в Твери, а в Москве, в кинокластере «Москино», в специально построенных для фильма масштабных декорациях воссоздали древний город-крепость Боголюбово.
Летописи и повести московского происхождения (благорасположенные к нашему герою) говорят, что город был взят штурмом, после чего отдан на двухдневное разграбление войску. С точки зрения людей Средневековья и Нового времени, если какой‑то город упрямо сопротивлялся, довёл дело до штурма и вследствие штурма был взят, то он считался законной добычей победителя и не мог, но должен был быть отдан на разграбление войску. Даже если город грабили начисто, разрушали, а жителей истребляли, то это полагалось хоть и излишне жестокой, но вполне законной мерой. Таким образом, московская традиция рисует князя Андрея отличным военачальником (взять Киев штурмом действительно крайне сложно) и достойным владетелем: он вознаградил своё войско как положено, но одновременно милосердно отнёсся к киевлянам, поскольку ограничился лишь двухдневным грабежом.
Источники киевского происхождения рисуют дело совсем иначе. Ни о каком штурме они не рассказывают, зато грабёж (уже трёхдневный) называют чудовищным по своим масштабам, описывают сочно, со множеством трагических подробностей, особо напирая на самые неприглядные: ограбление церквей и похищение множества женщин. Князь Андрей в этом случае предстаёт перед нами злодеем (ограбил город, не имея на то права), богохульником и распутником.
Новгородцы, которые не любили ни князя Андрея, ни киевлян, изложили дело с третьей стороны: Киев, де, был взят не штурмом, а благодаря изменникам, открывшим ворота. Затем последовали грабёж (описанный столь же красочно, как и в киевских источниках) и, конечно, казнь тех самых изменников. Выходит, что с точки зрения новгородцев князь Андрей — злодей, богохульник, распутник и кровопийца, но и киевляне получили по заслугам — чего же им ещё ждать, трусливым предателям?
А Житие святого благоверного великого князя Андрея Боголюбского и вовсе не упоминает киевское взятие. Что вполне понятно. Не мог же святой угодник отдать на разграбление Мать городов русских!
Хуже всего, если на этом месте вы, дорогой читатель, махнёте рукой и скажете: «А, ну её, эту историю! Ничего толком сказать не могут, путают, путают: с той стороны, с другой стороны — дальше и читать не хочу!» О! Дальше‑то и начинается самое интересное!
Ибо мы ничего не поймём ни в биографии князя Андрея, ни в загадочных формах сохранения памяти о нём, если не решим прежде всего вопрос: откуда взялись литературные традиции различного отношения к нему и почему эти традиции сложились именно такими, какими дошли до нас. Таких традиций четыре: московская, киевская, новгородская и церковная.
Лучше всего нам известна и богаче других обеспечена литературой московская традиция, которую ещё было бы уместно назвать «царской». Ибо сотворена она была по заданию (а возможно, и при личном участии) первого русского царя — Ивана IV Васильевича, прозываемого Грозным.
Источники киевского происхождения рисуют дело совсем иначе. Ни о каком штурме они не рассказывают, зато грабёж (уже трёхдневный) называют чудовищным по своим масштабам, описывают сочно, со множеством трагических подробностей, особо напирая на самые неприглядные: ограбление церквей и похищение множества женщин. Князь Андрей в этом случае предстаёт перед нами злодеем (ограбил город, не имея на то права), богохульником и распутником.
Новгородцы, которые не любили ни князя Андрея, ни киевлян, изложили дело с третьей стороны: Киев, де, был взят не штурмом, а благодаря изменникам, открывшим ворота. Затем последовали грабёж (описанный столь же красочно, как и в киевских источниках) и, конечно, казнь тех самых изменников. Выходит, что с точки зрения новгородцев князь Андрей — злодей, богохульник, распутник и кровопийца, но и киевляне получили по заслугам — чего же им ещё ждать, трусливым предателям?
А Житие святого благоверного великого князя Андрея Боголюбского и вовсе не упоминает киевское взятие. Что вполне понятно. Не мог же святой угодник отдать на разграбление Мать городов русских!
Хуже всего, если на этом месте вы, дорогой читатель, махнёте рукой и скажете: «А, ну её, эту историю! Ничего толком сказать не могут, путают, путают: с той стороны, с другой стороны — дальше и читать не хочу!» О! Дальше‑то и начинается самое интересное!
Ибо мы ничего не поймём ни в биографии князя Андрея, ни в загадочных формах сохранения памяти о нём, если не решим прежде всего вопрос: откуда взялись литературные традиции различного отношения к нему и почему эти традиции сложились именно такими, какими дошли до нас. Таких традиций четыре: московская, киевская, новгородская и церковная.
Лучше всего нам известна и богаче других обеспечена литературой московская традиция, которую ещё было бы уместно назвать «царской». Ибо сотворена она была по заданию (а возможно, и при личном участии) первого русского царя — Ивана IV Васильевича, прозываемого Грозным.
Али Узденов, старший вице-президент АФК «Система». Десять лет назад я оказался во Владимире и Боголюбове как обычный турист и с удивлением понял, что почти ничего не знаю о князе Андрее Боголюбском. О человеке, который строил храмы, собирал русские земли и переносил политический центр на северо-восток. Экскурсовод Денис тогда буквально открыл для меня эту фигуру — через историю его семьи, через сложное происхождение, где сошлись русская и половецкая линии. Для меня это оказалось личным: в карачаевской традиции тоже живёт эта память.
После той поездки я стал читать о нём гораздо больше. А потом в этой истории появилась ещё одна линия — разговоры со старцем Илием, духовником Патриарха Кирилла. Он сказал простую вещь: это объединитель Руси, о котором мало говорят. И тогда стало понятно, что об этом нужно рассказывать.
В работе над проектом было важно удержать масштаб личности. Андрей Боголюбский — фигура уровня Петра Первого для своего времени. Человек, которого предают самые близкие: окружение, люди, которым он доверял. В этом есть драматургия, но за ней стоит не только личная трагедия, а поворотный момент истории.
И при этом существует материальный след его воли: Владимир, Успенский собор, Покрова на Нерли, Золотые ворота, Боголюбово, икона Владимирской Божией Матери. Всё это — не абстракция, а живая ткань страны.
Парадоксально, но у него до сих пор нет памятника. Сейчас мы сделали проект, сам монумент уже готов, идёт согласование. Он появится во Владимире — первый памятник князю Андрею Боголюбскому.
После той поездки я стал читать о нём гораздо больше. А потом в этой истории появилась ещё одна линия — разговоры со старцем Илием, духовником Патриарха Кирилла. Он сказал простую вещь: это объединитель Руси, о котором мало говорят. И тогда стало понятно, что об этом нужно рассказывать.
В работе над проектом было важно удержать масштаб личности. Андрей Боголюбский — фигура уровня Петра Первого для своего времени. Человек, которого предают самые близкие: окружение, люди, которым он доверял. В этом есть драматургия, но за ней стоит не только личная трагедия, а поворотный момент истории.
И при этом существует материальный след его воли: Владимир, Успенский собор, Покрова на Нерли, Золотые ворота, Боголюбово, икона Владимирской Божией Матери. Всё это — не абстракция, а живая ткань страны.
Парадоксально, но у него до сих пор нет памятника. Сейчас мы сделали проект, сам монумент уже готов, идёт согласование. Он появится во Владимире — первый памятник князю Андрею Боголюбскому.
Иван Грозный был чрезвычайно озабочен идеологическим укреплением новой формы государственного управления — личной, ничем не ограниченной, ни от кого не зависящей власти монарха над всем и вся (тем, что называют то «самодержавием», то «самовластием», то «деспотизмом», то «тиранией», то «абсолютизмом»). А для ментальности XVI в. единственным неопровержимым аргументом в пользу чего бы то ни было была древность.
Это непонятно и чуждо современному сознанию. Идолом нашего времени стали «прогресс», «будущее», «инновации» — одним словом, всё новое. «Новые веяния», «технологии будущего», «инновационные подходы» — вот аргументы, доказывающие сегодня право на жизнь тех или иных начинаний. Но к человеку XVI столетия с подобными категориями не стоило и подступаться! Люди в то время отсчитывали время в обратную сторону. Лучшим и главным моментом существования мира они считали рубеж двух эр — годы земной жизни Господа Иисуса Христа. С тех же пор, как Господь принял крестные муки и смерть, воскрес и вознёсся на небеса, настали «последние времена» — то есть стремительный бег мира и всех живущих в нём к царству антихриста, которое настанет на земле на несколько лет перед концом света. Таким образом, любое «новое» для наших предков, живших четыре-пять сотен лет назад, было заведомым злом, а всё истинное и настоящее следовало искать в прошлом, и чем более древнем (соответственно, тем более близком к годам земной жизни Господа), тем лучше.
Это непонятно и чуждо современному сознанию. Идолом нашего времени стали «прогресс», «будущее», «инновации» — одним словом, всё новое. «Новые веяния», «технологии будущего», «инновационные подходы» — вот аргументы, доказывающие сегодня право на жизнь тех или иных начинаний. Но к человеку XVI столетия с подобными категориями не стоило и подступаться! Люди в то время отсчитывали время в обратную сторону. Лучшим и главным моментом существования мира они считали рубеж двух эр — годы земной жизни Господа Иисуса Христа. С тех же пор, как Господь принял крестные муки и смерть, воскрес и вознёсся на небеса, настали «последние времена» — то есть стремительный бег мира и всех живущих в нём к царству антихриста, которое настанет на земле на несколько лет перед концом света. Таким образом, любое «новое» для наших предков, живших четыре-пять сотен лет назад, было заведомым злом, а всё истинное и настоящее следовало искать в прошлом, и чем более древнем (соответственно, тем более близком к годам земной жизни Господа), тем лучше.
Алексей Гореславский, генеральный директор ИРИ: «ИРИ продолжает поддерживать проекты об исторических личностях. Мы стараемся выходить за рамки традиционного кино о самых популярных царях. На этот раз среди мало представленных на экране исторических деятелей Русского Средневековья — ключевой правитель Владимиро-Суздальского княжества Андрей Боголюбский. Сын Юрия Долгорукого не просто превратил свой удел в одно из самых могущественных государств того времени, но и задал вектор политического и культурного развития всей Руси».
Иван Грозный искал оправдания своего неограниченного самовластия в Священном Писании и трудах о прошлом Древней Руси. И если там чего‑то не находилось… то править Библию и Евангелие Грозный царь, конечно, не решался, но зато труды о прошлом — ничуть не стеснялся. Созданные при Иване IV московские летописи, редакции старинных сказаний и новые исторические повести старательно (и отнюдь не всегда в согласии с исторической истиной) подчёркивали роль княжеской и, особенно, великокняжеской власти, значение Северо-Восточной (то есть Владимиро-Суздальской, а затем её преемницы — Московской) Руси в отечественном прошлом, настойчиво отодвигали в область забвения любые упоминания об общественных, аристократических и внешних силах, когда‑либо ограничивавших свободу княжеской власти, зато особо выделяли заслуги князей-борцов с «крамольниками» и «предателями».
На роль как раз такого героя — самовластного, северо-восточного, не смущающегося никакими авторитетами — чрезвычайно подходил великий князь Андрей Юрьевич, и московская литература XVI века сделала очень много, чтобы популяризовать и полезным образом приукрасить его биографию.
Почему же именно он? Потому что князь Андрей сделал — и это объективный факт — три важнейших политических шага, благодаря которым стало возможным само существование Московского государства и которые во многом предопределили его характер.
Во-первых, Андрей Боголюбский стал первым русским князем, который утвердил великокняжеский стол не в Киеве. Это был действительно эпохальный шаг в развитии русской государственности. Более трёх столетий Киев считался символическим центром Руси, а киевский князь — великим князем, главой (хотя бы номинальным) всех русских князей. Из-за этого пролилось немало крови, поскольку всякий сильный русский князь в X—XII вв. раньше или позже ввязывался в войны за киевский стол.
Князь Андрей был очень сильным князем, но «искушению Киевом» не поддался. Он правил в Северо-Восточной Руси, когда в 1157 г., после смерти его отца (легендарного основателя Москвы князя Юрия Долгорукого), сидевшего в то время в Киеве, разгорелся очередной виток княжеских войн. Андрей Юрьевич дождался, пока его многочисленные родственники-князья истощат силы в борьбе за киевский стол, а затем в 1169 г. сам явился в Киев, но не осел в нём, как делали все победители прежде, а, унизив «столицу всея Руси» разграблением, победителем вернулся в верные ему северо-восточные земли. В этом победном отъезде из Киеваи заключался символический перевод великокняжеских полномочий. Никаких регалий и церемоний вокняжение в Киеве не требовало, просто до Андрея Юрьевича всякий князь, вошедший в Киев, добром оттуда не выходил — он либо умирал на киевском столе, либо бежал (вынужденный военными успехами князей-соперников либо противодействием самих киевлян), освобождая таким образом престол для следующего претендента. Князь Андрей ушёл непобеждённым, и таким образом де-факто увёз с собой великокняжеский титул. С этих пор у Руси появился второй политический центр — центр, которому века спустя суждено было стать первым.
Становление этого центра стало вторым важнейшим, с точки зрения московского взгляда на Андрея Боголюбского, шагом. Этим центром стал город Владимир. До князя Андрея Владимир на Клязьме был старинным, но небольшим и непримечательным пригородом (то есть второстепенным, зависимым городом) Суздаля. Князь Андрей перенёс во Владимир политический центр своего княжества и за два десятка лет превратил город в один из крупнейших и прекраснейших на Руси. Именно наследницей столичных традиций Владимира стала спустя три века Москва; именно наследниками великих князей владимирских в своём праве на власть — будущие московские цари.
Наконец, и это в‑третьих, князь Андрей правил как‑то не вполне так, как его князья-современники. Он никому не доверял безусловно и, похоже, предпочитал надеяться лишь на себя и свою личную власть. Это было совершенно неожиданно, поскольку князья в XII в. — даже самые сильные — не были самовластными правителями. В личных и военных делах они зависели от родственников и своей старшей дружины (бояр); в городских и земельных делах вынуждены были считаться с городской старшиной и вечевыми порядками.
Андрей Боголюбский правил иначе. Чтобы меньше зависеть от городов, он предпочёл жить не в Ростове, не в Суздале, даже не в облагодетельствованном им Владимире, а в отдалённой и укреплённой собственной резиденции — селе Боголюбово. С родственниками-князьями старался не сближаться. Старшую дружину (бояр) держал на некотором отдалении. Тут, к сожалению, нам совершенно неизвестны никакие подробности, поскольку те живописные картины его самовластия, которые сохранили московские источники, настолько похожи на рассказы о «борьбе с боярской крамолой» Ивана Грозного, что не приходится сомневаться: эти рассказы добавлены в жизнеописания князя Андрея при Иване IV, в оправдание собственной «антибоярской» политики грозного царя.
Кстати, и конец Андрея Боголюбского — он был убит собственными боярами, причём совершенно непонятно по какой причине — тоже вполне подходил московской идеологии времён Ивана Грозного. Это был наглядный урок, к чему приводит «не доведённое до конца» дело: не вытравишь крамолу под корень — от неё и погибнешь. Даже то, что имена убийц князя Андрея намекают на их новгородское происхождение, вполне объяснимо — Иван Грозный патологически ненавидел новгородцев, видя в них вечную и непримиримую угрозу московскому владычеству.
На роль как раз такого героя — самовластного, северо-восточного, не смущающегося никакими авторитетами — чрезвычайно подходил великий князь Андрей Юрьевич, и московская литература XVI века сделала очень много, чтобы популяризовать и полезным образом приукрасить его биографию.
Почему же именно он? Потому что князь Андрей сделал — и это объективный факт — три важнейших политических шага, благодаря которым стало возможным само существование Московского государства и которые во многом предопределили его характер.
Во-первых, Андрей Боголюбский стал первым русским князем, который утвердил великокняжеский стол не в Киеве. Это был действительно эпохальный шаг в развитии русской государственности. Более трёх столетий Киев считался символическим центром Руси, а киевский князь — великим князем, главой (хотя бы номинальным) всех русских князей. Из-за этого пролилось немало крови, поскольку всякий сильный русский князь в X—XII вв. раньше или позже ввязывался в войны за киевский стол.
Князь Андрей был очень сильным князем, но «искушению Киевом» не поддался. Он правил в Северо-Восточной Руси, когда в 1157 г., после смерти его отца (легендарного основателя Москвы князя Юрия Долгорукого), сидевшего в то время в Киеве, разгорелся очередной виток княжеских войн. Андрей Юрьевич дождался, пока его многочисленные родственники-князья истощат силы в борьбе за киевский стол, а затем в 1169 г. сам явился в Киев, но не осел в нём, как делали все победители прежде, а, унизив «столицу всея Руси» разграблением, победителем вернулся в верные ему северо-восточные земли. В этом победном отъезде из Киеваи заключался символический перевод великокняжеских полномочий. Никаких регалий и церемоний вокняжение в Киеве не требовало, просто до Андрея Юрьевича всякий князь, вошедший в Киев, добром оттуда не выходил — он либо умирал на киевском столе, либо бежал (вынужденный военными успехами князей-соперников либо противодействием самих киевлян), освобождая таким образом престол для следующего претендента. Князь Андрей ушёл непобеждённым, и таким образом де-факто увёз с собой великокняжеский титул. С этих пор у Руси появился второй политический центр — центр, которому века спустя суждено было стать первым.
Становление этого центра стало вторым важнейшим, с точки зрения московского взгляда на Андрея Боголюбского, шагом. Этим центром стал город Владимир. До князя Андрея Владимир на Клязьме был старинным, но небольшим и непримечательным пригородом (то есть второстепенным, зависимым городом) Суздаля. Князь Андрей перенёс во Владимир политический центр своего княжества и за два десятка лет превратил город в один из крупнейших и прекраснейших на Руси. Именно наследницей столичных традиций Владимира стала спустя три века Москва; именно наследниками великих князей владимирских в своём праве на власть — будущие московские цари.
Наконец, и это в‑третьих, князь Андрей правил как‑то не вполне так, как его князья-современники. Он никому не доверял безусловно и, похоже, предпочитал надеяться лишь на себя и свою личную власть. Это было совершенно неожиданно, поскольку князья в XII в. — даже самые сильные — не были самовластными правителями. В личных и военных делах они зависели от родственников и своей старшей дружины (бояр); в городских и земельных делах вынуждены были считаться с городской старшиной и вечевыми порядками.
Андрей Боголюбский правил иначе. Чтобы меньше зависеть от городов, он предпочёл жить не в Ростове, не в Суздале, даже не в облагодетельствованном им Владимире, а в отдалённой и укреплённой собственной резиденции — селе Боголюбово. С родственниками-князьями старался не сближаться. Старшую дружину (бояр) держал на некотором отдалении. Тут, к сожалению, нам совершенно неизвестны никакие подробности, поскольку те живописные картины его самовластия, которые сохранили московские источники, настолько похожи на рассказы о «борьбе с боярской крамолой» Ивана Грозного, что не приходится сомневаться: эти рассказы добавлены в жизнеописания князя Андрея при Иване IV, в оправдание собственной «антибоярской» политики грозного царя.
Кстати, и конец Андрея Боголюбского — он был убит собственными боярами, причём совершенно непонятно по какой причине — тоже вполне подходил московской идеологии времён Ивана Грозного. Это был наглядный урок, к чему приводит «не доведённое до конца» дело: не вытравишь крамолу под корень — от неё и погибнешь. Даже то, что имена убийц князя Андрея намекают на их новгородское происхождение, вполне объяснимо — Иван Грозный патологически ненавидел новгородцев, видя в них вечную и непримиримую угрозу московскому владычеству.
Александр Балуев, исполнитель роли Юрия Долгорукого: «Мой персонаж — не основная роль в фильме. Но, насколько дано, хочется рассказать, что это была за личность, чем он занимался, что принёс для России-матушки, где правил, какие земли присоединял. Это, наверное, для меня самое интересное. Я вообще люблю подобных персонажей несколько с пьедестала снимать и подводить ближе к людям, к тем, кто будет смотреть эту картину, кому интересна история страны и её герои. Наши правители в Древней Руси были друг другу родственниками: кто‑то ближе, кто‑то дальше. Но это не мешало им кровно сражаться друг с другом, отвоёвывая те или иные интересы, беспощадно идти брат на брата. И, мне кажется, для зрителей эта картина в некоторой степени станет открытием того времени».
Итак, московская традиция рассматривала Андрея Боголюбского основателем Владимирской (и, следовательно, Московской) государственной традиции, и потому старательно рисовала его идеализированный портрет. Но дело не только в том, что «прародетель московских царей» должен был быть безупречным христианином, образцовым воином и правителем. Дело ещё и в том — и, может быть, даже в первую очередь в том (!) — что он должен был быть своеобразным «отпущением грехов» для своих потомков. Сложно поверить современному взрослому человеку, но наивная детская отговорка: «А что я? Я как он!» — с последующим указанием на кого‑то старшего и авторитетнейшего, политиками XVI—XVII вв. использовалась едва ли не как главнейший и решающий аргумент в своей деятельности. Ссылками на деяния предков (желательно, героических) можно было оправдать буквально всё: и жестокость, и непопулярные меры, и небесспорные решения. А потому власть насущно нуждалась в таких предках и по мере возможности… создавала их, придавая исторической памяти тех или иных исторических персонажей нужные ей черты. И великий князь Андрей Боголюбский как никто другой хорошо подошёл на эту роль.
Кстати, если формирование «московско-царской» концепции памяти об Андрее Боголюбском прямо и безусловно связано с личностью Ивана Грозного, то «церковная» концепция непосредственнейшим образом связана с другой могущественной личностью на российском троне (кстати, в отличие от многих других отечественных самодержцев, весьма положительно оценивавшей и самого Ивана Грозного) — Петром Великим. Князь Андрей был канонизирован в 1702 г., когда без воли будущего первого российского императора такой шаг был, конечно, невозможен.
Кстати, если формирование «московско-царской» концепции памяти об Андрее Боголюбском прямо и безусловно связано с личностью Ивана Грозного, то «церковная» концепция непосредственнейшим образом связана с другой могущественной личностью на российском троне (кстати, в отличие от многих других отечественных самодержцев, весьма положительно оценивавшей и самого Ивана Грозного) — Петром Великим. Князь Андрей был канонизирован в 1702 г., когда без воли будущего первого российского императора такой шаг был, конечно, невозможен.
Анбал — предположительно осетин по происхождению, ключник князя Андрея. Был принят к княжьему двору, пользовался полным доверием Андрея Боголюбского и был одним из самых близких ему людей.
Александр Устюгов, исполнитель роли Анбала: «Любой исторический проект, особенно такого масштаба, — подарок для артиста, потому что это не просто почитать литературу, разобраться, а ещё примерить на себя, сесть на коня, попытаться пройти этот путь. И когда проходишь его шаг за шагом и делаешь эти реконструкции, что‑то становится понятно, что‑то — непонятно, но выстраивание этих отношений, воссоздание этих людей, попытки их понять, всегда очень любопытно. Надеюсь, это будет интересно и зрителю».
Александр Устюгов, исполнитель роли Анбала: «Любой исторический проект, особенно такого масштаба, — подарок для артиста, потому что это не просто почитать литературу, разобраться, а ещё примерить на себя, сесть на коня, попытаться пройти этот путь. И когда проходишь его шаг за шагом и делаешь эти реконструкции, что‑то становится понятно, что‑то — непонятно, но выстраивание этих отношений, воссоздание этих людей, попытки их понять, всегда очень любопытно. Надеюсь, это будет интересно и зрителю».
Князь Андрей был канонизирован в чине благоверных и страстотерпцев. «Благоверными» именуются святые правители (цари, князья), прославившиеся храмостроением, активной и широкой поддержкой церкви и проповеди Евангелия, устройством христианской жизни в своих владениях. Храмостроителем Андрей Боголюбский, без малейшего сомнения, был выдающимся. Возведённые при нём соборы во Владимире и церкви в Боголюбове являются сокровищами мирового значения. Благодаря князю Андрею стала одной из главнейших русских православных святынь и сохранилась до наших дней Владимирская икона Божьей Матери. Князем Андреем был установлен не имеющий аналогов в других православных церквях и чрезвычайно почитаемый на Руси праздник Покрова Пресвятой Богородицы. «Страстотерпцы» — это принявшие незаслуженную (то есть не в бою и не по законному приговору) насильственную смерть. Таким образом, князь Андрей вполне «подходит» к чинам, в которых он удостоился прославления.
Но весьма «подходил» он Петру Великому и как политический ориентир. Перенос столицы и строительство для этой цели нового города; прекрасные личные резиденции правителя поблизости от столицы, но не в ней самой; смелое ниспровержение старых порядков ради насаждения «общего блага»; самовластие; активная внешняя политика и успешные войны — всё это чрезвычайно подходило характеру Петра и тем делам, в которые по состоянию на 1702 г. он уже вполне погрузился. Чтобы идти по пути этих великих дел уверенно, молодому царю нужна была идеологическая и сакральная опора (Пётр I своеобразно относился к внутренней жизни церкви и русской богослужебной традиции, но верующим он был безусловно, причём верующим почти фанатично), и роль такой опоры вновь — но теперь уже не только в качестве исторического персонажа, но и в качестве святого — идеально исполнил князь Андрей Боголюбский.
А что же «киевская» и «новгородская» традиции? О них можно было бы сказать очень много, ибо они изобилуют красками, эмоциями, сильными, практически беллетристическими сюжетами, но тогда наше повествование станет бесконечным. Поэтому придётся ограничиться лишь самой сутью: для этих традиций князь Андрей был антигероем, причём антигероем выраженным. Киев никогда не смог оправиться от унижения 1169 г. — это была пощёчина, которую невозможно простить — и мстил уничижительными образами и осуждающими оценками в описаниях жизни и деятельности первого владимирского великого князя.
В свою очередь, Новгород, до возвышения Владимира игравший ведущую роль на севере и северо-востоке Руси, не желал простить появления конкурента и в весьма язвительных тонах рисовал биографию основателя владимирской мощи.
Следует ли из этого, что «киевские» и «новгородские» традиции памяти об Андрее Боголюбском лживы? Не в большей степени, чем «московская» или «церковная». Князь Андрей прожил жизнь, богатую событиями. Спустя столетия потомки отыскивали в этой жизни события, подходящие их идеологическим целям и литературным вкусам, и выдвигали такие события на первый план своих повествований, в большей или меньшей степени украшая их более или менее правдоподобными подробностями. Так формировался образ Андрея Боголюбского, помогавший тем или другим российским самодержцам увереннее чувствовать себя на троне и решительнее выбирать жизненный путь.
Но прошло время, и идеологические конструкты, основанные на биографии князя Андрея, утратили актуальность. Ни русским императорам XIX — начала ХХ вв., ни, тем более, коммунистическим правителям ХХ в., ни современным российским лидерам не нужна опора на прошлое; во всяком случае, на такое прошлое, к которому принадлежит образ Андрея Боголюбского. Потому и сохранилось в общественной памяти его имя, но почти забыты деяния. И лишь несравненный храм Покрова на Нерли навеки заслужил память своему создателю — ведь тот, кто принёс в мир хотя бы крупицу красоты, достоин благодарности потомков, несмотря на все прочие свои грехи. А святой благоверный князь Андрей Боголюбский оставил по себе не крупицу, а навеки сияющую жемчужину!
Но весьма «подходил» он Петру Великому и как политический ориентир. Перенос столицы и строительство для этой цели нового города; прекрасные личные резиденции правителя поблизости от столицы, но не в ней самой; смелое ниспровержение старых порядков ради насаждения «общего блага»; самовластие; активная внешняя политика и успешные войны — всё это чрезвычайно подходило характеру Петра и тем делам, в которые по состоянию на 1702 г. он уже вполне погрузился. Чтобы идти по пути этих великих дел уверенно, молодому царю нужна была идеологическая и сакральная опора (Пётр I своеобразно относился к внутренней жизни церкви и русской богослужебной традиции, но верующим он был безусловно, причём верующим почти фанатично), и роль такой опоры вновь — но теперь уже не только в качестве исторического персонажа, но и в качестве святого — идеально исполнил князь Андрей Боголюбский.
А что же «киевская» и «новгородская» традиции? О них можно было бы сказать очень много, ибо они изобилуют красками, эмоциями, сильными, практически беллетристическими сюжетами, но тогда наше повествование станет бесконечным. Поэтому придётся ограничиться лишь самой сутью: для этих традиций князь Андрей был антигероем, причём антигероем выраженным. Киев никогда не смог оправиться от унижения 1169 г. — это была пощёчина, которую невозможно простить — и мстил уничижительными образами и осуждающими оценками в описаниях жизни и деятельности первого владимирского великого князя.
В свою очередь, Новгород, до возвышения Владимира игравший ведущую роль на севере и северо-востоке Руси, не желал простить появления конкурента и в весьма язвительных тонах рисовал биографию основателя владимирской мощи.
Следует ли из этого, что «киевские» и «новгородские» традиции памяти об Андрее Боголюбском лживы? Не в большей степени, чем «московская» или «церковная». Князь Андрей прожил жизнь, богатую событиями. Спустя столетия потомки отыскивали в этой жизни события, подходящие их идеологическим целям и литературным вкусам, и выдвигали такие события на первый план своих повествований, в большей или меньшей степени украшая их более или менее правдоподобными подробностями. Так формировался образ Андрея Боголюбского, помогавший тем или другим российским самодержцам увереннее чувствовать себя на троне и решительнее выбирать жизненный путь.
Но прошло время, и идеологические конструкты, основанные на биографии князя Андрея, утратили актуальность. Ни русским императорам XIX — начала ХХ вв., ни, тем более, коммунистическим правителям ХХ в., ни современным российским лидерам не нужна опора на прошлое; во всяком случае, на такое прошлое, к которому принадлежит образ Андрея Боголюбского. Потому и сохранилось в общественной памяти его имя, но почти забыты деяния. И лишь несравненный храм Покрова на Нерли навеки заслужил память своему создателю — ведь тот, кто принёс в мир хотя бы крупицу красоты, достоин благодарности потомков, несмотря на все прочие свои грехи. А святой благоверный князь Андрей Боголюбский оставил по себе не крупицу, а навеки сияющую жемчужину!
Глеб Калашников
Давид Ткебучава, режиссёр: «Я благодарен, что мне посчастливилось делать этот проект, что в моей жизни это было. И очень надеюсь, что эта картина будет иметь своего зрителя и найдёт свою нишу в истории кинематографа. На мой взгляд, наш фильм носит ещё и просветительскую миссию: очень важно молодым людям узнавать свою историю. Я сам не так хорошо был знаком с личностью Андрея Боголюбского, когда впервые услышал о проекте „Князь Андрей“, но, конечно, знал, кто он и что он был канонизирован. И меня это очень заинтересовало, потому что Андрей — фигура малоизвестная: среди множества выдающихся князей он как бы стоял в тени, да и сейчас стоит, мне кажется. Начав погружаться в историю, понимаешь, что Андрей настолько интересный, неоднозначный — его хочется познавать. Самым важным было выбрать вариант повествования жизни князя Андрея, потому что фигура спорная, не так много летописных свидетельств, на которые можно положиться; историки до сих пор дискутируют о тех или иных событиях, происходивших при нём. В этом всём калейдоскопе информации мы очень долго пробирались, познавая Андрея Боголюбского и анализируя его поступки, может, даже не всегда до конца их понимая. Мы проделали огромную работу, чтобы создать максимально правдивую историю, и в итоге выстроили определённую схему повествования».