На вопросы «Евразимута» отвечает, президент Курчатовского института
— Михаил Валентинович, как вы оцениваете роль России в мировой ядерной энергетике и в целом в научно-технологическом развитии в эпоху условного «атомного проекта 2.0»?
Какие конкурентные преимущества России вы видите в этой области?
— Сегодня место России в атомной энергетике лидирующее. Подавляющее большинство атомных электростанций, которые строятся в мире, возводятся при участии «Росатома». У нас почти нет конкурентов в этом сегменте. Мы строим станции по всему миру — от Европы до Азии и Африки, используя технологии, созданные десятилетия назад в Курчатовском институте. И это важно отметить. Все современные реакторы «Росатома» — это эволюция проектов, разработанных нашей научной школой. Они проверены временем, имеют богатую историю эксплуатации и отточенную систему безопасности.
После Чернобыльского опыта, тяжёлого, но поучительного, были сделаны серьёзные выводы. После детального анализа аварии, проведённого и в Курчатовском институте, и целом ряде других институтов и ведомств, был создан Институт безопасного развития атомной энергетики. В результате в проекты современных реакторов были заложены новые инженерные решения: под каждым реактором установлена специальная «ловушка расплава» — огромный сосуд, способный собрать и удержать активную зону в случае гипотетического расплавления. А сверху каждый реактор накрыт мощным саркофагом- колпаком, который выдержит даже падение самолёта, — то есть уделили максимум внимания безопасности. Благодаря этому российские энергоблоки считаются одними из самых надёжных в мире.
Конечно, лидерство нужно не только удержать, но и развивать. Мир не стоит на месте. Мы сами создали вокруг себя конкурентную среду, распространяя ядерные технологии. Строя десятки блоков в Индии, Китае, на Ближнем Востоке, мы одновременно учим наших партнёров — со временем они тоже станут конкурентами. Те же индийцы и китайцы многому у нас научились — в их лунной программе, кстати, они сами это признают, есть наш большой вклад. Поэтому, чтобы сохранять лидерство, единственное средство — двигаться, бежать вперёд. Постоянно придумывать новое, предлагать наиболее передовые решения. И мы это делаем. Сегодня вместе с «Росатомом» работаем над целой линейкой инновационных проектов — от малых реакторов для удалённых территорий до новых установок термоядерного синтеза. Фактически мы вновь выступаем пионерами во многих направлениях, обеспечивая технологический суверенитет России.
Следующий этап — тот самый «атомный проект 2.0». Проще говоря, это переход к двухкомпонентной ядерной энергетике с замкнутым топливным циклом, в которой существующие тепловые реакторы дополняются быстрыми реакторами нового поколения. Плюс к этому — использование термоядерного реактора (токамака) как источника нейтронов для наработки нового топлива. Это принципиально новая, экологически чистая, «зелёная» атомная энергетика будущего. Всё это зарождалось у нас — например, первый в мире токамак был создан в Курчатовском институте ещё в 1950‑х, и сегодня мы снова двигаем эти технологии вперёд. Россия здесь полностью сохраняет лидерские позиции. Иными словами, мы не просто пользуемся тем заделом, что есть, но и бежим впереди всех. Это и есть наше главное конкурентное преимущество: колоссальный опыт, помноженный на способность генерировать новые решения.
Какие конкурентные преимущества России вы видите в этой области?
— Сегодня место России в атомной энергетике лидирующее. Подавляющее большинство атомных электростанций, которые строятся в мире, возводятся при участии «Росатома». У нас почти нет конкурентов в этом сегменте. Мы строим станции по всему миру — от Европы до Азии и Африки, используя технологии, созданные десятилетия назад в Курчатовском институте. И это важно отметить. Все современные реакторы «Росатома» — это эволюция проектов, разработанных нашей научной школой. Они проверены временем, имеют богатую историю эксплуатации и отточенную систему безопасности.
После Чернобыльского опыта, тяжёлого, но поучительного, были сделаны серьёзные выводы. После детального анализа аварии, проведённого и в Курчатовском институте, и целом ряде других институтов и ведомств, был создан Институт безопасного развития атомной энергетики. В результате в проекты современных реакторов были заложены новые инженерные решения: под каждым реактором установлена специальная «ловушка расплава» — огромный сосуд, способный собрать и удержать активную зону в случае гипотетического расплавления. А сверху каждый реактор накрыт мощным саркофагом- колпаком, который выдержит даже падение самолёта, — то есть уделили максимум внимания безопасности. Благодаря этому российские энергоблоки считаются одними из самых надёжных в мире.
Конечно, лидерство нужно не только удержать, но и развивать. Мир не стоит на месте. Мы сами создали вокруг себя конкурентную среду, распространяя ядерные технологии. Строя десятки блоков в Индии, Китае, на Ближнем Востоке, мы одновременно учим наших партнёров — со временем они тоже станут конкурентами. Те же индийцы и китайцы многому у нас научились — в их лунной программе, кстати, они сами это признают, есть наш большой вклад. Поэтому, чтобы сохранять лидерство, единственное средство — двигаться, бежать вперёд. Постоянно придумывать новое, предлагать наиболее передовые решения. И мы это делаем. Сегодня вместе с «Росатомом» работаем над целой линейкой инновационных проектов — от малых реакторов для удалённых территорий до новых установок термоядерного синтеза. Фактически мы вновь выступаем пионерами во многих направлениях, обеспечивая технологический суверенитет России.
Следующий этап — тот самый «атомный проект 2.0». Проще говоря, это переход к двухкомпонентной ядерной энергетике с замкнутым топливным циклом, в которой существующие тепловые реакторы дополняются быстрыми реакторами нового поколения. Плюс к этому — использование термоядерного реактора (токамака) как источника нейтронов для наработки нового топлива. Это принципиально новая, экологически чистая, «зелёная» атомная энергетика будущего. Всё это зарождалось у нас — например, первый в мире токамак был создан в Курчатовском институте ещё в 1950‑х, и сегодня мы снова двигаем эти технологии вперёд. Россия здесь полностью сохраняет лидерские позиции. Иными словами, мы не просто пользуемся тем заделом, что есть, но и бежим впереди всех. Это и есть наше главное конкурентное преимущество: колоссальный опыт, помноженный на способность генерировать новые решения.
— Теперь время глубоких трансформаций, больших изменений. Многие политологи и аналитики говорят о создании модели СССР 2.0 как образа будущего — ведь без образа будущего, как вы сами отмечаете, стратегически развиваться невозможно. Как вы относитесь к идее СССР 2.0?
— Понимаете, всё течёт, всё изменяется, и в одну реку дважды не войдёшь. СССР 2.0 быть не может по определению. В силу объективных и субъективных причин. Не будем даже анализировать все аспекты подробно. Есть другой закон, совершенно объективный и неоспоримый. Он заключается в том, что все страны развиваются неравномерно, асинхронно. Страны разные по своей природе, они и возникли по-разному, у них разная история. Но есть и объективный закон: вместе всегда лучше, чем порознь. Всегда надёжнее связка, чем одиночество. Знаете, есть образ: один прутик легко сломать, а связанные сто прутиков — уже нет. Так и государства: объединяться всегда выгоднее, чем дробиться. Форма объединения — вопрос второй, главное, что в единстве больше силы и возможностей. Кроме того, есть страны, которые по ряду причин не могут быть полностью самостоятельными. Небольшое население, невыгодное географическое положение — например, нет выхода к морю или важных ресурсов — всё это обрекает их примыкать к более крупным центрам силы. Возьмите прибалтийские государства: Эстонию, Латвию, Литву. Исторически они всегда были пограничьем между Востоком и Западом, между Россией и Европой. Тот же эстонский город Тарту — в прошлом русский Юрьев, ещё раньше немецкий Дерпт. Самостоятельно эти страны почти никогда не существовали. В современности — маленький внутренний рынок, мало населения, нет полезных ископаемых — хочешь не хочешь, им приходится прислоняться к кому‑то большему.
Важно понимать и разницу между колониальной экспансией и интеграцией. Когда западные державы колонизировали чужие земли, они присоединяли их ради ограбления — выкачивали ресурсы под красивыми лозунгами о «демократии» и «цивилизации». Наш же союз в рамках СССР носил иной характер — мы развивали свои республики. Например, в Средней Азии при СССР была построена промышленность, наука, инфраструктура — фактически с нуля. В Прибалтике в советское время была великолепная наука, высокотехнологичные заводы, чью продукцию знали во всём Союзе. В Риге, скажем, работал РВЗ — единственный завод в СССР по выпуску электричек; в Елгаве — завод автобусов; на заводе ВЭФ производили популярнейшие радиоприёмники, в Литве делали первоклассную аудиоаппаратуру… Где всё это теперь? Ничего не осталось. Наука разорена, промышленность исчезла, молодёжь разъехалась.
Поэтому объединение на взаимовыгодной основе — прагматический союз. Но сегодня это на одной лишь идеологии или «братской любви» невозможно — мы уже пробовали союз на чистой идее и энтузиазме, закончилось, к сожалению, разводом. Нужен расчёт, как брачный договор, хотя, конечно, неплохо, если при этом есть и «химия» — доверие, общая культура, дружеские чувства. Между многими нашими народами эта основа сохранилась. У россиян, белорусов, узбеков, казахов, армян — со всеми, кто жил в одной стране — по-человечески отличные отношения. Мы в СССР были одной семьёй, и это богатство, которое можно направить в созидательное русло.
Так что лично я не жду возврата старого СССР, но новый формат интеграции на евразийском пространстве считаю неизбежным и правильным. Евразия вполне может стать самостоятельной мировой макросистемой. Представьте союз из десятков государств с населением в несколько миллиардов — огромный рынок, ресурсы, научный потенциал. Нынешние мировые блоки ведь тоже трансформируются — старые, как видите, трещат по швам. Вполне возможно возникновение новых центров, и Евразия — один из них. Я скажу так: вместе быть всегда выгоднее. И мы к этому уже идём. Ведь контуры такого объединения формируются уже на наших глазах: действует Евразийский экономический союз, набирает вес ШОС, укрепляется объединение БРИКС — всё это звенья одной цепи, предпосылки большого евразийского партнёрства. Думаю, со временем всё это сольётся в единый евразийский макроблок, независимый и самодостаточный. Россия в нём, конечно, будет играть ключевую роль как интегратор.
— Вы неоднократно говорили об очень интересном и передовом проекте — строительстве атомной станции на Луне. Как сейчас продвигается этот проект?
— Страна наша остаётся конкурентоспособной только благодаря сохранению лидерства в науке и технологиях. После того как в 1945 году наша страна победила в Великой Отечественной войне, уже через считаные месяцы возникла новая угроза — монополия США на ядерное оружие. Американцы в августе 1945‑го сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки — единственный в истории случай боевого применения ядерного оружия — и сделали это, по сути, чтобы показать СССР свою силу. Как мы знаем сегодня, было разработано множество секретных операций (типа Dropshot), которые подразумевали массированные ядерные удары по СССР, чтобы уничтожить нашу промышленность и население.
И вот, в разгар послевоенной разрухи небольшая группа советских учёных и инженеров при поддержке руководства страны совершает немыслимое: в декабре 1946 года в лаборатории Курчатовского института запускается первый в Евразии ядерный реактор Ф‑1. Установка была, по современным меркам, простой — порядка 50 тонн урановых блоков и 400 тонн графита, уложенных вручную в большой армейской палатке на территории Лаборатории № 2. Курчатов и коллеги своими руками четыре раза перекладывали эти блоки, вычисляя нужную конфигурацию, и в итоге пятая стала работающей. Мы убедились, что можем всего за 16 месяцев собственными силами сделать такую сложную установку и всё для неё необходимое: получать сверхчистый графит, производить металлический уран, проводить нужные расчёты — словом, реализовать полный цикл. 9 мая 1945 года мы были хозяевами положения, но всего через три месяца американцы показали, что могут стирать с лица земли города. Если бы в тяжелейшем 1942 году мы не возобновили прерванные войной работы по урану, нам было бы нечем ответить на готовящийся ядерный удар. Поэтому уже 29 августа 1949 года под научным руководством Курчатова мы испытали первую советскую атомную бомбу, восстановив тем самым стратегический паритет. Параллельно были созданы закрытые конструкторские бюро и производства для военного атомного проекта — в Арзамасе‑16 (ныне Саров) под руководством академика Юлия Харитона шло проектирование конструкции бомбы, на Урале на комбинате «Маяк» в реакторах нарабатывался плутоний и т. д. Параллельно с работой над бомбой начиналась подготовка и к использованию атомной энергии в мирных целях, и здесь ключевую роль наряду с Курчатовым сыграл Анатолий Петрович Александров. Построили первую в мире атомную электростанцию в Обнинске (1954), создали атомный ледокол «Ленин» для освоения Арктики, запустили ядерные энергетические установки на подводных лодках. То есть мы сразу стали применять ядерные технологии в мирных целях: на флоте, в энергетике, промышленности, медицине. К началу 1990‑х СССР был лидером практически во всех направлениях — от атомных ледоколов и космических реакторов до ядерной медицины. Несмотря на крайне тяжёлые для всей нашей страны и науки годы, это уникальное наследие сегодня нам удалось сохранить и приумножить.
— Понимаете, всё течёт, всё изменяется, и в одну реку дважды не войдёшь. СССР 2.0 быть не может по определению. В силу объективных и субъективных причин. Не будем даже анализировать все аспекты подробно. Есть другой закон, совершенно объективный и неоспоримый. Он заключается в том, что все страны развиваются неравномерно, асинхронно. Страны разные по своей природе, они и возникли по-разному, у них разная история. Но есть и объективный закон: вместе всегда лучше, чем порознь. Всегда надёжнее связка, чем одиночество. Знаете, есть образ: один прутик легко сломать, а связанные сто прутиков — уже нет. Так и государства: объединяться всегда выгоднее, чем дробиться. Форма объединения — вопрос второй, главное, что в единстве больше силы и возможностей. Кроме того, есть страны, которые по ряду причин не могут быть полностью самостоятельными. Небольшое население, невыгодное географическое положение — например, нет выхода к морю или важных ресурсов — всё это обрекает их примыкать к более крупным центрам силы. Возьмите прибалтийские государства: Эстонию, Латвию, Литву. Исторически они всегда были пограничьем между Востоком и Западом, между Россией и Европой. Тот же эстонский город Тарту — в прошлом русский Юрьев, ещё раньше немецкий Дерпт. Самостоятельно эти страны почти никогда не существовали. В современности — маленький внутренний рынок, мало населения, нет полезных ископаемых — хочешь не хочешь, им приходится прислоняться к кому‑то большему.
Важно понимать и разницу между колониальной экспансией и интеграцией. Когда западные державы колонизировали чужие земли, они присоединяли их ради ограбления — выкачивали ресурсы под красивыми лозунгами о «демократии» и «цивилизации». Наш же союз в рамках СССР носил иной характер — мы развивали свои республики. Например, в Средней Азии при СССР была построена промышленность, наука, инфраструктура — фактически с нуля. В Прибалтике в советское время была великолепная наука, высокотехнологичные заводы, чью продукцию знали во всём Союзе. В Риге, скажем, работал РВЗ — единственный завод в СССР по выпуску электричек; в Елгаве — завод автобусов; на заводе ВЭФ производили популярнейшие радиоприёмники, в Литве делали первоклассную аудиоаппаратуру… Где всё это теперь? Ничего не осталось. Наука разорена, промышленность исчезла, молодёжь разъехалась.
Поэтому объединение на взаимовыгодной основе — прагматический союз. Но сегодня это на одной лишь идеологии или «братской любви» невозможно — мы уже пробовали союз на чистой идее и энтузиазме, закончилось, к сожалению, разводом. Нужен расчёт, как брачный договор, хотя, конечно, неплохо, если при этом есть и «химия» — доверие, общая культура, дружеские чувства. Между многими нашими народами эта основа сохранилась. У россиян, белорусов, узбеков, казахов, армян — со всеми, кто жил в одной стране — по-человечески отличные отношения. Мы в СССР были одной семьёй, и это богатство, которое можно направить в созидательное русло.
Так что лично я не жду возврата старого СССР, но новый формат интеграции на евразийском пространстве считаю неизбежным и правильным. Евразия вполне может стать самостоятельной мировой макросистемой. Представьте союз из десятков государств с населением в несколько миллиардов — огромный рынок, ресурсы, научный потенциал. Нынешние мировые блоки ведь тоже трансформируются — старые, как видите, трещат по швам. Вполне возможно возникновение новых центров, и Евразия — один из них. Я скажу так: вместе быть всегда выгоднее. И мы к этому уже идём. Ведь контуры такого объединения формируются уже на наших глазах: действует Евразийский экономический союз, набирает вес ШОС, укрепляется объединение БРИКС — всё это звенья одной цепи, предпосылки большого евразийского партнёрства. Думаю, со временем всё это сольётся в единый евразийский макроблок, независимый и самодостаточный. Россия в нём, конечно, будет играть ключевую роль как интегратор.
— Вы неоднократно говорили об очень интересном и передовом проекте — строительстве атомной станции на Луне. Как сейчас продвигается этот проект?
— Страна наша остаётся конкурентоспособной только благодаря сохранению лидерства в науке и технологиях. После того как в 1945 году наша страна победила в Великой Отечественной войне, уже через считаные месяцы возникла новая угроза — монополия США на ядерное оружие. Американцы в августе 1945‑го сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки — единственный в истории случай боевого применения ядерного оружия — и сделали это, по сути, чтобы показать СССР свою силу. Как мы знаем сегодня, было разработано множество секретных операций (типа Dropshot), которые подразумевали массированные ядерные удары по СССР, чтобы уничтожить нашу промышленность и население.
И вот, в разгар послевоенной разрухи небольшая группа советских учёных и инженеров при поддержке руководства страны совершает немыслимое: в декабре 1946 года в лаборатории Курчатовского института запускается первый в Евразии ядерный реактор Ф‑1. Установка была, по современным меркам, простой — порядка 50 тонн урановых блоков и 400 тонн графита, уложенных вручную в большой армейской палатке на территории Лаборатории № 2. Курчатов и коллеги своими руками четыре раза перекладывали эти блоки, вычисляя нужную конфигурацию, и в итоге пятая стала работающей. Мы убедились, что можем всего за 16 месяцев собственными силами сделать такую сложную установку и всё для неё необходимое: получать сверхчистый графит, производить металлический уран, проводить нужные расчёты — словом, реализовать полный цикл. 9 мая 1945 года мы были хозяевами положения, но всего через три месяца американцы показали, что могут стирать с лица земли города. Если бы в тяжелейшем 1942 году мы не возобновили прерванные войной работы по урану, нам было бы нечем ответить на готовящийся ядерный удар. Поэтому уже 29 августа 1949 года под научным руководством Курчатова мы испытали первую советскую атомную бомбу, восстановив тем самым стратегический паритет. Параллельно были созданы закрытые конструкторские бюро и производства для военного атомного проекта — в Арзамасе‑16 (ныне Саров) под руководством академика Юлия Харитона шло проектирование конструкции бомбы, на Урале на комбинате «Маяк» в реакторах нарабатывался плутоний и т. д. Параллельно с работой над бомбой начиналась подготовка и к использованию атомной энергии в мирных целях, и здесь ключевую роль наряду с Курчатовым сыграл Анатолий Петрович Александров. Построили первую в мире атомную электростанцию в Обнинске (1954), создали атомный ледокол «Ленин» для освоения Арктики, запустили ядерные энергетические установки на подводных лодках. То есть мы сразу стали применять ядерные технологии в мирных целях: на флоте, в энергетике, промышленности, медицине. К началу 1990‑х СССР был лидером практически во всех направлениях — от атомных ледоколов и космических реакторов до ядерной медицины. Несмотря на крайне тяжёлые для всей нашей страны и науки годы, это уникальное наследие сегодня нам удалось сохранить и приумножить.
Теперь — к лунному проекту. После распада Союза космосом какое‑то время мы занимались меньше, но сейчас вновь активно туда возвращаемся — с серьёзным заделом. Мы в космосе имеем все необходимые компетенции и уникальный опыт, в том числе в создании ядерных энергоустановок для космоса. Ещё в 1964 году в Курчатовском институте была создана «Ромашка» — первая в мире опытная космическая энергоустановка на атомном реакторе. Она проработала тысячи часов на испытаниях и выработала большое количество электроэнергии, причём с прямым (без турбины) преобразованием тепла в электричество. Затем в 1970−80‑х годах у нас в СССР десятилетиями эксплуатировались космические аппараты с ядерными энергоустановками: 32 спутника серии «Космос» были оснащены бортовыми реакторами «Бук» с термоэлектрическим преобразованием, два спутника — установками «Топаз» (с термоэмиссионным преобразованием). Они летали почти 20 лет, успешно выполняя задачи. Ни у одной другой страны подобного опыта просто нет. Американцы в 1960‑х тоже экспериментировали с ядерными установками для космоса, но, когда мы их обогнали, они переключились на солнечные батареи и химию — так что прямых аналогов наших «Буков» и «Топазов» у США, Европы или Китая нет. А мы этот научно-технический задел сохранили. Наши новые проекты напрямую связаны с технологической независимостью и безопасностью. Ядерное оружие и средства его доставки гарантируют суверенитет России. Пока у нас есть надёжный ядерный щит, никто не рискнёт напасть на нас — риск получить ответный удар удерживает даже самых безумных. Но со временем обычные межконтинентальные ракеты стали уязвимы для новейших систем ПРО и РЭБ потенциального противника. Требовалось создать такие носители, которые никакая противоракетная оборона не сможет перехватить. И теперь они созданы — я имею в виду комплекс «Буревестник» и подводный аппарат «Посейдон». Это действительно эпохальный прорыв. Ведь они открыли новое направление техники — ядерно-энергетические двигательные установки в военной сфере, что делает нас, как сказал президент Путин, на столетие вперёд практически неуязвимыми. Объясню, почему так надолго. Мы в Курчатовском институте уже много лет издаём серию книг «Исследования и разработки в целях национальной безопасности». Одна из них так и называется — «Опередившие время. Курчатовский институт — воздушно-космическому флоту». На обложке приведён лист отчёта 1955 года, утверждённого И. В. Курчатовым, А. П. Александровым и М. В. Келдышем «О возможности создания сверхзвукового самолёта-снаряда дальнего действия с ядерным прямоточным воздушно-реактивным двигателем». То есть ещё в середине 1950‑х мы всерьёз работали над тем, что сегодня воплощается в конкретные образцы вооружений. С тех пор десятилетиями занимались этими вещами: создавали уникальные реакторы, отрабатывали целые классы установок, материалов, систем. Так что за нынешними решениями стоит колоссальный научный и конструкторский задел, который мы формировали с 1950‑х годов, с самого начала реализации атомного проекта. Именно поэтому я и говорю: этот шаг действительно уводит нас вперёд на очень долгий срок. С 1960‑х в Курчатовском институте создавались уникальные экспериментальные реакторы, шли испытания. Многое было сделано, хотя широкой публике эти работы неизвестны, они шли под грифом «совершенно секретно». И вот теперь, спустя полвека, идея обрела форму: современное поколение инженеров реализовало то, что замышляли корифеи. Для меня это колоссальное событие, а для страны — тем более: мы вновь подтвердили статус самой передовой технической державы. Наши оборонные системы теперь невозможно нейтрализовать. А это значит, мы можем спокойно двигаться дальше по всем направлениям — развивать промышленность, энергетику, космос.
— Космос — удивительное пространство, где реализуются большие международные проекты, но и идёт серьёзная конкуренция. Сейчас появляется один из таких ярких проектов — создание энергосистемы, энергетической станции на Луне. Об этом говорят Россия и Китай. Если я правильно понимаю, это было бы возможно на основе ваших разработок. Возможно ли в принципе построить такую энергосистему на Луне?
— Почему же невозможно? Напротив, вполне реально. Как я уже сказал, у нас есть все необходимые технологии и колоссальный опыт. Более того, исторически Россия (а ранее СССР) была первой практически во всём, что касается космоса. Недавно я выступал перед учителями и решил рассказать им о космической энергетике и начал с, казалось бы, простого вопроса: где мы были первым? Напомню: первый искусственный спутник — наш (1957), первый человек в космосе — наш (1961), первая женщина-космонавт — тоже наша. Первый групповой космический полёт, первый выход человека в открытый космос — всё это сделали мы. Первые одновременные запуски двух пилотируемых кораблей и их стыковка — тоже мы. Первый облёт Луны и фотографирование её обратной стороны — наша автоматическая станция (1959). Первое мягкое прилунение аппарата — тоже наше (1966), и первый аппарат, доставивший лунный грунт на Землю, — советский (1970). Единственные в мире смогли долететь до Венеры и передать оттуда данные — советские станции; больше никто этого не повторил. То есть по рейтингу космических «первенств» мы на первом месте на планете. Даже нынешние успехи других стран — во многом повторение того, что мы сделали десятки лет назад, либо того, чему мы их научили.
Луну сейчас многие нацелились осваивать — и правильно. На Марс лететь пока рано: до него 250 дней в одну сторону, с нынешней техникой это авантюра. Ближайшее небесное тело — это Луна. Туда относительно недалеко, прилуняться научились — и мы, и американцы, и другие. Но закрепиться на Луне сможет не тот, кто просто ступит на неё, а тот, кто сумеет обеспечить там устойчивое энергоснабжение. Без него постоянная база на Луне невозможна, и альтернативы атомной энергетике на спутнике фактически нет. Солнечные батареи, о которых все говорят, непрерывно там работать не смогут — лунная ночь длится примерно две недели. Поэтому нужна автономная мощная генерация — атомная станция. И кто первым установит на Луне атомную электростанцию, тот и станет хозяином лунного плацдарма.
Мы над таким проектом работаем. Сейчас уже определён облик компактной лунной АЭС, которая получила название «Селена». Проект опирается на технологии нашей атомной станции малой мощности «Елена-АМ», которую Курчатовский институт разрабатывает для Якутии. «Елена» — это мини-АЭС для холодных арктических условий, компактная, с упрощённой конструкцией, очень надёжная и не требующая постоянного обслуживающего персонала. Лунная «Селена» будет её развитием, и главное отличие — реактор с жидкометаллическим теплоносителем вместо водяного. Жидкий металл (скажем, свинцово-висмутовый сплав) не кипит и не создаёт высокого давления, что упрощает конструкцию и повышает безопасность. К тому же на лунной АЭС вообще не будет турбин и других вращающихся механизмов, которые требовали бы регулярного обслуживания и ремонта. Электричество будет вырабатываться прямым преобразованием тепла — либо термоэлектрическими генераторами, либо термоэмиссионными, как у наших прежних космических установок. У России сейчас практически нет конкурентов в области космической ядерной энергетики. Мы твёрдо стоим на ногах в вопросах освоения Луны, создания там энергетической базы и обеспечения дальних космических миссий. Так что, надеюсь, реализуем и это — лунная атомная электростанция вскоре станет реальностью.
— Вы вообще создаёте то, что человечество пока до конца не понимает — замкнутый ядерный топливный цикл. Говорят, Курчатовский институт сможет обеспечить человечество энергией на тысячелетия. Простите за наивный вопрос: неужели это реально?
— Абсолютно реально. Объясню по пунктам. Если говорить о перспективах ядерных технологий на Земле, то есть три ключевых аспекта. Во-первых, атомная энергетика сейчас набирает обороты и переживает своего рода ренессанс как самая экологически чистая из мощных генераций. Почему? Любое сжигание топлива — угля, газа — потребляет кислород и выбрасывает CO₂, оксиды азота и прочую «грязь» в атмосферу. Атомный же реактор ничего не сжигает — в нём делятся ядра атомов, летят нейтроны и выделяется тепло. Никаких выбросов парниковых газов. Конечно, при этом остаётся отработавшее ядерное топливо, содержащее радиоактивные продукты деления, но его объём сравнительно невелик, и эту проблему можно решить (чуть позже расскажу как).
Второй аспект — ограниченность традиционного уранового топлива и сам принцип замыкания цикла. Вот, к примеру, природный уран. Он состоит из смеси изотопов: около 99,3% — это уран‑238, и всего 0,7% — уран‑235. Делится (то есть может быть топливом в реакторе) только уран‑235; уран‑238 же не способен поддерживать цепную реакцию в обычном тепловом реакторе. Значит, изначально для атомной энергетики нужно либо обогатить уран, выделив редкий уран‑235 от массы 238‑го («сконцентрировать» горючее), либо придумать, как превратить уран‑238 в пригодное топливо. Мы занимаемся и тем и другим. Советская наука ещё в 1940‑х создала технологию газовой диффузии для обогащения урана, затем газовых центрифуг — и мы до сих пор лидируем в этой области. Благодаря этому сегодня Россия — крупнейший мировой поставщик обогащённого урана для АЭС (мы покрываем порядка 40% потребностей мирового рынка). Даже США закупают наше топливо — потому что наши центрифуги наиболее эффективны. Но параллельно учёные понимали, что 238‑й уран — это не бесполезный балласт, а ценнейшее сырьё, из которого можно получить новый энергоноситель. Как? Облучить 238‑й уран потоком нейтронов, и он превратится в плутоний‑239 — а плутоний прекрасно делится и годится и для бомбы, и для реактора. Это и есть принцип работы реакторов на быстрых нейтронах. В обычном реакторе нейтроны «медленные» — замедлены водой или графитом — и не могут вовлечь 238‑й уран. А в «быстром» реакторе мы нейтроны не тормозим — и они, летая с высокими энергиями, преобразуют уран‑238 в плутоний‑239. Таким образом, быстрый реактор одновременно и вырабатывает энергию, и нарабатывает новое ядерное топливо из того, что раньше не могло быть использовано. Каков результат? Топливная база атомной энергетики возрастает в десятки раз. Сегодня, пока мы опираемся на один только уран‑235, разведанных запасов хватит на считаные десятилетия. Но если научиться пускать в дело весь природный уран (тот самый 238‑й), то энергии хватит на тысячи лет. Быстрые реакторы позволяют это сделать — они «расширяют» сырьевую базу практически до бесконечности. Кроме того, в замкнутом топливном цикле мы можем многократно перерабатывать отработавшее топливо, выделяя из него остатки урана и плутония для повторного использования, а долгоживущие осколочные продукты дополнительно «дожигать».
Россия здесь впереди планеты всей. В СССР были построены одни из первых в мире быстрых реакторов — БН‑350 и БН‑600. В России работает БН‑800 — единственный действующий в мире крупный энергоблок на быстрых нейтронах с замкнутым топливным циклом. Ни США, ни Европа до такого не дошли — они, откровенно говоря, забросили эту тему, не решив технических проблем. А мы решали последовательно с 1950‑х годов и в итоге доказали, что технология работает. Не без трудностей, конечно, но работает. Более того, сейчас мы строим в Сибири, в Северске, уникальный энергокомплекс: там будет быстрый реактор нового поколения БРЕСТ-ОД‑300 со свинцовым теплоносителем, и рядом — модуль переработки топлива. Это позволит отрабатывать полностью замкнутый цикл в масштабах отдельного энергорайона.
Этот проект — часть национального проекта «Новые атомные технологии», направленного на технологическое лидерство России и переход как раз к двухкомпонентной ядерной энергетике. Курчатовский институт выступает в нём головной научной организацией.
— Почему же невозможно? Напротив, вполне реально. Как я уже сказал, у нас есть все необходимые технологии и колоссальный опыт. Более того, исторически Россия (а ранее СССР) была первой практически во всём, что касается космоса. Недавно я выступал перед учителями и решил рассказать им о космической энергетике и начал с, казалось бы, простого вопроса: где мы были первым? Напомню: первый искусственный спутник — наш (1957), первый человек в космосе — наш (1961), первая женщина-космонавт — тоже наша. Первый групповой космический полёт, первый выход человека в открытый космос — всё это сделали мы. Первые одновременные запуски двух пилотируемых кораблей и их стыковка — тоже мы. Первый облёт Луны и фотографирование её обратной стороны — наша автоматическая станция (1959). Первое мягкое прилунение аппарата — тоже наше (1966), и первый аппарат, доставивший лунный грунт на Землю, — советский (1970). Единственные в мире смогли долететь до Венеры и передать оттуда данные — советские станции; больше никто этого не повторил. То есть по рейтингу космических «первенств» мы на первом месте на планете. Даже нынешние успехи других стран — во многом повторение того, что мы сделали десятки лет назад, либо того, чему мы их научили.
Луну сейчас многие нацелились осваивать — и правильно. На Марс лететь пока рано: до него 250 дней в одну сторону, с нынешней техникой это авантюра. Ближайшее небесное тело — это Луна. Туда относительно недалеко, прилуняться научились — и мы, и американцы, и другие. Но закрепиться на Луне сможет не тот, кто просто ступит на неё, а тот, кто сумеет обеспечить там устойчивое энергоснабжение. Без него постоянная база на Луне невозможна, и альтернативы атомной энергетике на спутнике фактически нет. Солнечные батареи, о которых все говорят, непрерывно там работать не смогут — лунная ночь длится примерно две недели. Поэтому нужна автономная мощная генерация — атомная станция. И кто первым установит на Луне атомную электростанцию, тот и станет хозяином лунного плацдарма.
Мы над таким проектом работаем. Сейчас уже определён облик компактной лунной АЭС, которая получила название «Селена». Проект опирается на технологии нашей атомной станции малой мощности «Елена-АМ», которую Курчатовский институт разрабатывает для Якутии. «Елена» — это мини-АЭС для холодных арктических условий, компактная, с упрощённой конструкцией, очень надёжная и не требующая постоянного обслуживающего персонала. Лунная «Селена» будет её развитием, и главное отличие — реактор с жидкометаллическим теплоносителем вместо водяного. Жидкий металл (скажем, свинцово-висмутовый сплав) не кипит и не создаёт высокого давления, что упрощает конструкцию и повышает безопасность. К тому же на лунной АЭС вообще не будет турбин и других вращающихся механизмов, которые требовали бы регулярного обслуживания и ремонта. Электричество будет вырабатываться прямым преобразованием тепла — либо термоэлектрическими генераторами, либо термоэмиссионными, как у наших прежних космических установок. У России сейчас практически нет конкурентов в области космической ядерной энергетики. Мы твёрдо стоим на ногах в вопросах освоения Луны, создания там энергетической базы и обеспечения дальних космических миссий. Так что, надеюсь, реализуем и это — лунная атомная электростанция вскоре станет реальностью.
— Вы вообще создаёте то, что человечество пока до конца не понимает — замкнутый ядерный топливный цикл. Говорят, Курчатовский институт сможет обеспечить человечество энергией на тысячелетия. Простите за наивный вопрос: неужели это реально?
— Абсолютно реально. Объясню по пунктам. Если говорить о перспективах ядерных технологий на Земле, то есть три ключевых аспекта. Во-первых, атомная энергетика сейчас набирает обороты и переживает своего рода ренессанс как самая экологически чистая из мощных генераций. Почему? Любое сжигание топлива — угля, газа — потребляет кислород и выбрасывает CO₂, оксиды азота и прочую «грязь» в атмосферу. Атомный же реактор ничего не сжигает — в нём делятся ядра атомов, летят нейтроны и выделяется тепло. Никаких выбросов парниковых газов. Конечно, при этом остаётся отработавшее ядерное топливо, содержащее радиоактивные продукты деления, но его объём сравнительно невелик, и эту проблему можно решить (чуть позже расскажу как).
Второй аспект — ограниченность традиционного уранового топлива и сам принцип замыкания цикла. Вот, к примеру, природный уран. Он состоит из смеси изотопов: около 99,3% — это уран‑238, и всего 0,7% — уран‑235. Делится (то есть может быть топливом в реакторе) только уран‑235; уран‑238 же не способен поддерживать цепную реакцию в обычном тепловом реакторе. Значит, изначально для атомной энергетики нужно либо обогатить уран, выделив редкий уран‑235 от массы 238‑го («сконцентрировать» горючее), либо придумать, как превратить уран‑238 в пригодное топливо. Мы занимаемся и тем и другим. Советская наука ещё в 1940‑х создала технологию газовой диффузии для обогащения урана, затем газовых центрифуг — и мы до сих пор лидируем в этой области. Благодаря этому сегодня Россия — крупнейший мировой поставщик обогащённого урана для АЭС (мы покрываем порядка 40% потребностей мирового рынка). Даже США закупают наше топливо — потому что наши центрифуги наиболее эффективны. Но параллельно учёные понимали, что 238‑й уран — это не бесполезный балласт, а ценнейшее сырьё, из которого можно получить новый энергоноситель. Как? Облучить 238‑й уран потоком нейтронов, и он превратится в плутоний‑239 — а плутоний прекрасно делится и годится и для бомбы, и для реактора. Это и есть принцип работы реакторов на быстрых нейтронах. В обычном реакторе нейтроны «медленные» — замедлены водой или графитом — и не могут вовлечь 238‑й уран. А в «быстром» реакторе мы нейтроны не тормозим — и они, летая с высокими энергиями, преобразуют уран‑238 в плутоний‑239. Таким образом, быстрый реактор одновременно и вырабатывает энергию, и нарабатывает новое ядерное топливо из того, что раньше не могло быть использовано. Каков результат? Топливная база атомной энергетики возрастает в десятки раз. Сегодня, пока мы опираемся на один только уран‑235, разведанных запасов хватит на считаные десятилетия. Но если научиться пускать в дело весь природный уран (тот самый 238‑й), то энергии хватит на тысячи лет. Быстрые реакторы позволяют это сделать — они «расширяют» сырьевую базу практически до бесконечности. Кроме того, в замкнутом топливном цикле мы можем многократно перерабатывать отработавшее топливо, выделяя из него остатки урана и плутония для повторного использования, а долгоживущие осколочные продукты дополнительно «дожигать».
Россия здесь впереди планеты всей. В СССР были построены одни из первых в мире быстрых реакторов — БН‑350 и БН‑600. В России работает БН‑800 — единственный действующий в мире крупный энергоблок на быстрых нейтронах с замкнутым топливным циклом. Ни США, ни Европа до такого не дошли — они, откровенно говоря, забросили эту тему, не решив технических проблем. А мы решали последовательно с 1950‑х годов и в итоге доказали, что технология работает. Не без трудностей, конечно, но работает. Более того, сейчас мы строим в Сибири, в Северске, уникальный энергокомплекс: там будет быстрый реактор нового поколения БРЕСТ-ОД‑300 со свинцовым теплоносителем, и рядом — модуль переработки топлива. Это позволит отрабатывать полностью замкнутый цикл в масштабах отдельного энергорайона.
Этот проект — часть национального проекта «Новые атомные технологии», направленного на технологическое лидерство России и переход как раз к двухкомпонентной ядерной энергетике. Курчатовский институт выступает в нём головной научной организацией.
Идём дальше. Третий аспект — радиоактивные отходы. Уран мы научились использовать практически полностью, но проблема высокоактивных отходов всё равно остаётся, если её не решить. В обычном реакторе топливо (тепловыделяющие сборки) работает несколько лет, после чего в нём накапливаются продукты деления — разные тяжёлые изотопы, в том числе долгоживущие, высокоактивные. Такой отработанный топливный элемент (ОЯТ) извлекают из реактора и обычно отправляют на хранение — в бассейн выдержки, потом в хранилище, где он десятки лет остывает. Но хранить его вечно нельзя — надо либо утилизировать, либо переработать. В рамках замкнутого цикла мы ОЯТ перерабатываем — выделяем оттуда оставшиеся ценные элементы (уран, плутоний) и возвращаем их в дело, а остальные «ненужные» продукты считаются отходом. Вот их‑то и надо как‑то обезвредить. И мы предлагаем решение — реактор-«мусорщик». Это специальная установка на быстрых нейтронах, но не для выработки энергии с нуля, а для «дожигания» наиболее вредных долгоживущих компонентов отходов. Мы рассматриваем вариант жидкосолевого реактора, куда в виде расплавленной соли можно загружать, условно говоря, всё что угодно — и он будет это облучать нейтронами, превращая в стабильные или короткоживущие изотопы. Таким образом, можно существенно снизить радиотоксичность отходов и сократить сроки их хранения до приемлемых десятилетий. Грубо говоря, мы то, что в природе взяли — уран — после всех манипуляций возвращаем обратно в виде продуктов, чья радиоактивность сопоставима с природным фоном. Называем это принципом радиационно-эквивалентного захоронения, или природоподобной технологией обращения с отходами. И при этом ещё и дополнительную энергию получаем в процессе! За концепцию замкнутого цикла с полным «выжиганием» топлива группа наших учёных (в том числе и я) недавно получила Государственную премию — так что она признана на самом высоком уровне.
И наконец добавлю четвёртый элемент — термоядерный синтез. Мы уже упоминали токамак — устройство для управляемого термояда. Многие спрашивают: когда же будет термоядерная энергетика? Один из наших легендарных курчатовцев академик Л. А. Арцимович шутил: «Термояд человечеству понадобится тогда, когда кончатся нефть и газ». Доля правды в этом есть. Серьёзные страны сегодня участвуют в международном проекте ИТЭР во Франции, который Е. П. Велихов инициировал ещё в 1980‑х. Однако термоядерная энергетика — вещь сложная, промышленной отдачи ждать ещё не один десяток лет. Мы же предложили промежуточное решение: использовать термоядерный реактор пока не как энергетическую установку, а как нейтронный источник для тех же целей замкнутого цикла. Представьте: вокруг термоядерного реактора (токамака) ставится стенка — «бланкет» из природного тория (Th‑232) или того же необогащённого урана. Нейтроны из плазмы летят в эту «стенку» и превращают торий в уран‑233, а уран‑238 — в плутоний‑239. И то и другое — отличное ядерное топливо. Таким образом, термояд помогает нам производить практически неисчерпаемое количество топлива для традиционных реакторов. Торий, кстати, очень распространён, его запасы огромны, просто пока он не востребован. Мы фактически делаем гибридную систему: атомные станции вырабатывают электроэнергию и тепло, а термоядерная установка им «подыгрывает», бесконечно пополняя топливную базу.
Стратегическая цель у нас — именно гибридный реактор: связка термоядерного и ядерного реакторов, что позволит полностью закрыть мировые энергетические потребности. В Курчатовском институте идёт большая программа по управляемому термоядерному синтезу. Первые токамаки, как я сказал, были созданы в Институте ещё в середине 1950‑х, само слово «токамак» — русский акроним (Тороидальная Камера с Магнитными Катушками). Сейчас мы планируем свой экспериментальный термоядерный реактор — более компактный, чем ИТЭР, с акцентом на получение нейтронов для гибридного реактора. Так что, повторю, обеспечить человечество энергией на тысячелетия — задача реальная. В рамках Атомного проекта 2.0 мы в России строим именно такую систему: безопасную, «зелёную» атомную энергетику с практически бесконечным топливным ресурсом. Если всё реализуем как задумано, наши потомки через сто лет будут вспоминать нас добрым словом.
И наконец добавлю четвёртый элемент — термоядерный синтез. Мы уже упоминали токамак — устройство для управляемого термояда. Многие спрашивают: когда же будет термоядерная энергетика? Один из наших легендарных курчатовцев академик Л. А. Арцимович шутил: «Термояд человечеству понадобится тогда, когда кончатся нефть и газ». Доля правды в этом есть. Серьёзные страны сегодня участвуют в международном проекте ИТЭР во Франции, который Е. П. Велихов инициировал ещё в 1980‑х. Однако термоядерная энергетика — вещь сложная, промышленной отдачи ждать ещё не один десяток лет. Мы же предложили промежуточное решение: использовать термоядерный реактор пока не как энергетическую установку, а как нейтронный источник для тех же целей замкнутого цикла. Представьте: вокруг термоядерного реактора (токамака) ставится стенка — «бланкет» из природного тория (Th‑232) или того же необогащённого урана. Нейтроны из плазмы летят в эту «стенку» и превращают торий в уран‑233, а уран‑238 — в плутоний‑239. И то и другое — отличное ядерное топливо. Таким образом, термояд помогает нам производить практически неисчерпаемое количество топлива для традиционных реакторов. Торий, кстати, очень распространён, его запасы огромны, просто пока он не востребован. Мы фактически делаем гибридную систему: атомные станции вырабатывают электроэнергию и тепло, а термоядерная установка им «подыгрывает», бесконечно пополняя топливную базу.
Стратегическая цель у нас — именно гибридный реактор: связка термоядерного и ядерного реакторов, что позволит полностью закрыть мировые энергетические потребности. В Курчатовском институте идёт большая программа по управляемому термоядерному синтезу. Первые токамаки, как я сказал, были созданы в Институте ещё в середине 1950‑х, само слово «токамак» — русский акроним (Тороидальная Камера с Магнитными Катушками). Сейчас мы планируем свой экспериментальный термоядерный реактор — более компактный, чем ИТЭР, с акцентом на получение нейтронов для гибридного реактора. Так что, повторю, обеспечить человечество энергией на тысячелетия — задача реальная. В рамках Атомного проекта 2.0 мы в России строим именно такую систему: безопасную, «зелёную» атомную энергетику с практически бесконечным топливным ресурсом. Если всё реализуем как задумано, наши потомки через сто лет будут вспоминать нас добрым словом.
— Раз уж мы вернулись на Землю, позвольте несколько политико-социальных вопросов. Они тоже связаны с происходящими сейчас глобальными трансформациями. Появляются новые союзы, новые блоки, возможно, старые со временем перестроятся или исчезнут. В связи с этим может ли, например, Евразия стать одной из самостоятельных мировых макросистем? Всё‑таки это более 90 государств, около 5 миллиардов населения…
— Я уже косвенно ответил: да, может, и, думаю, станет. Евразийская интеграция — естественный процесс. Но позвольте ещё небольшое пояснение, почему я так считаю. Здесь важно знание географии. Я вообще всем советую учить детей географии, давать им в руки глобус. Вот многие ли осознают, какой громадный логистический потенциал у нашей страны?
Исторически люди селились вдоль рек — это были естественные дороги, в том числе и для перевозки грузов. Пётр I, прорубив «окно в Европу», то есть, получив выход в Балтийское море, тут же озаботился соединением Балтики с внутренними водными путями. Была создана Мариинская водная система каналов — по ней из Петербурга через реки и озёра можно попасть в Волгу и на север России. Потом в 1930‑е годы построили каналы Волго-Балтийский и Волго-Донской, превратив европейскую часть СССР в единую сеть: Москва стала портом пяти морей. То есть можно было речными путями из центра выйти и в Каспий, и в Белое море, и в Чёрное, и в Балтику, и в Северное море — великое достижение, наследие. Европейская часть страны — это, по сути, сплошная сеть рек, и реки как были главными дорогами, так при грамотном водопользовании ими и остаются.
Этот потенциал никуда не делся. Да, в последние десятилетия мы подзабыли про реки, но это же готовые транспортные артерии — прочистить русла, обновить шлюзы, и огромные объёмы грузов могут дёшево ходить по воде.
Теперь Азия. По северу у нас идёт Северный морской путь — благодаря потеплению льды отступают, и вскоре он станет полноценной магистралью. Плюс вдоль всего нашего севера построена цепочка арктических портов — наследие СССР. Вдоль юга Сибири идут Транссиб и БАМ — широтные железнодорожные коридоры. Мы их сейчас расширяем, повышаем провозную способность — так что с запада на восток страны грузы идут бесперебойно. Но я бы предложил ещё более грандиозный проект: соединить сибирские реки каналами по меридиану. Представьте: Обь — Енисей — Лена образуют единую магистраль через всю азиатскую часть России с юга на север. Где‑то, возможно, придётся прорыть канал, где‑то — соединить притоками, но технически это решаемо. Тогда грузы из Центральной Азии, из Китая смогут по водному пути подниматься на Север — в порты Арктики — и дальше по Северному морскому пути уходить в Европу или даже в Америку. Более того, есть давняя идея — тоннель под Беринговым проливом до Аляски. Если её когда‑то реализовать, то вообще получится прямая сухопутная связь Евразии и Северной Америки. Тогда можно будет, скажем, из Шанхая или Мумбая отправить товар поездом или по реке — и через Сибирь, через Чукотку, Аляску доставить его прямиком в Нью-Йорк. Это не фантастика, а чисто технический проект, который, уверен, рано или поздно осуществится.
К чему я это? К тому, что Россия — географический центр Евразии — станет связующим звеном. После введения против нас санкций Запада наши внешние торговые потоки колоссально развернулись на Восток и Юг. Грузы, которые раньше шли через Европу, теперь пошли через Каспий, Среднюю Азию, через порты Дальнего Востока. То есть мы в рекордные сроки переориентировали логистику. Когда нам перекрыли западные рынки, мы за считаные месяцы перебросили потоки на Восток и Юг — и экономика устояла. Фактически мы выиграли экономическую «вой ну санкций» за счёт мобилизации ресурсов и грамотного управления.
Во многом залогом суверенитета и силы страны являются и умение держаться вместе, и готовность быстро подстраиваться под новые условия. Евразийский союз, о котором вы спросили, — это и есть объединение на базе прагматических интересов: торговли, транзита, развития инфраструктур. Оно формируется уже на наших глазах и в принципе, контуры этого объединения уже видны — от Евразийского экономического союза (ЕАЭС) до Шанхайской организации сотрудничества, от углубления связей с Китаем и Индией до восстановления отношений с бывшими советскими республиками. Процесс пошёл, можно сказать.
— Я уже косвенно ответил: да, может, и, думаю, станет. Евразийская интеграция — естественный процесс. Но позвольте ещё небольшое пояснение, почему я так считаю. Здесь важно знание географии. Я вообще всем советую учить детей географии, давать им в руки глобус. Вот многие ли осознают, какой громадный логистический потенциал у нашей страны?
Исторически люди селились вдоль рек — это были естественные дороги, в том числе и для перевозки грузов. Пётр I, прорубив «окно в Европу», то есть, получив выход в Балтийское море, тут же озаботился соединением Балтики с внутренними водными путями. Была создана Мариинская водная система каналов — по ней из Петербурга через реки и озёра можно попасть в Волгу и на север России. Потом в 1930‑е годы построили каналы Волго-Балтийский и Волго-Донской, превратив европейскую часть СССР в единую сеть: Москва стала портом пяти морей. То есть можно было речными путями из центра выйти и в Каспий, и в Белое море, и в Чёрное, и в Балтику, и в Северное море — великое достижение, наследие. Европейская часть страны — это, по сути, сплошная сеть рек, и реки как были главными дорогами, так при грамотном водопользовании ими и остаются.
Этот потенциал никуда не делся. Да, в последние десятилетия мы подзабыли про реки, но это же готовые транспортные артерии — прочистить русла, обновить шлюзы, и огромные объёмы грузов могут дёшево ходить по воде.
Теперь Азия. По северу у нас идёт Северный морской путь — благодаря потеплению льды отступают, и вскоре он станет полноценной магистралью. Плюс вдоль всего нашего севера построена цепочка арктических портов — наследие СССР. Вдоль юга Сибири идут Транссиб и БАМ — широтные железнодорожные коридоры. Мы их сейчас расширяем, повышаем провозную способность — так что с запада на восток страны грузы идут бесперебойно. Но я бы предложил ещё более грандиозный проект: соединить сибирские реки каналами по меридиану. Представьте: Обь — Енисей — Лена образуют единую магистраль через всю азиатскую часть России с юга на север. Где‑то, возможно, придётся прорыть канал, где‑то — соединить притоками, но технически это решаемо. Тогда грузы из Центральной Азии, из Китая смогут по водному пути подниматься на Север — в порты Арктики — и дальше по Северному морскому пути уходить в Европу или даже в Америку. Более того, есть давняя идея — тоннель под Беринговым проливом до Аляски. Если её когда‑то реализовать, то вообще получится прямая сухопутная связь Евразии и Северной Америки. Тогда можно будет, скажем, из Шанхая или Мумбая отправить товар поездом или по реке — и через Сибирь, через Чукотку, Аляску доставить его прямиком в Нью-Йорк. Это не фантастика, а чисто технический проект, который, уверен, рано или поздно осуществится.
К чему я это? К тому, что Россия — географический центр Евразии — станет связующим звеном. После введения против нас санкций Запада наши внешние торговые потоки колоссально развернулись на Восток и Юг. Грузы, которые раньше шли через Европу, теперь пошли через Каспий, Среднюю Азию, через порты Дальнего Востока. То есть мы в рекордные сроки переориентировали логистику. Когда нам перекрыли западные рынки, мы за считаные месяцы перебросили потоки на Восток и Юг — и экономика устояла. Фактически мы выиграли экономическую «вой ну санкций» за счёт мобилизации ресурсов и грамотного управления.
Во многом залогом суверенитета и силы страны являются и умение держаться вместе, и готовность быстро подстраиваться под новые условия. Евразийский союз, о котором вы спросили, — это и есть объединение на базе прагматических интересов: торговли, транзита, развития инфраструктур. Оно формируется уже на наших глазах и в принципе, контуры этого объединения уже видны — от Евразийского экономического союза (ЕАЭС) до Шанхайской организации сотрудничества, от углубления связей с Китаем и Индией до восстановления отношений с бывшими советскими республиками. Процесс пошёл, можно сказать.
