Дочь наркома финансов РСФСР 35 лет работала над восстановлением памяти и научного наследия репрессированного отца, чтобы современные студенты финансовых вузов могли изучать лучшие труды по практике кризисного управления.
105 лет назад задыхавшаяся от жёсткой хватки «военного коммунизма» экономика РСФСР получила неожиданный стимул. В 1921 году в стране был объявлен переход к новой экономической политике (НЭП). Автором НЭПа выступил Григорий Сокольников. О судьбе и наследии блестящего экономиста, выпускника Сорбонны, рассказала его дочь Гелиана Сокольникова.
Григорий Яковлевич Сокольников — родился в 1888 году в городе Ромны в семье врача. Вскоре семья переехала в Москву, где он учился в 5-й гимназии.
Вступив в РСДРП, участвовал в Декабрьском восстании 1905 года, был арестован, сослан, но сумел бежать за границу. В эмиграции окончил Сорбонну и проникся идеями будущей революции, не без участия вождя мирового пролетариата Владимира Ленина, с которым он в пломбированном вагоне вернулся в Россию. Сокольникова тогда назвали «Советский Витте. Позже он принимал активное участие в составлении новой программы большевистской партии. На историческом заседании большевистского Центрального Комитета Сокольников отдал свой голос за вооружённое восстание и фактически участвовал в свержении клики Керенского.
После Григорию Яковлевичу поручили ответственное и почти неподъёмное дело: национализацию банков. Ему удалось найти подход к специалистам по финансовой системе и удержать на плаву корабль российской экономики. А позже он вошёл в состав советской делегации на переговорах с Германией в Брест-Литовске, где сменил Льва Троцкого на посту главы делегации и подписал Брестский мир.
В гражданскую воевал в комсоставе 2-й и 9-й армий и руководил 8-й армией. За военные заслуги Григория удостоили ордена Красного Знамени. Потом был Туркестан, борьба с басмачами за Власть Советов…
Осенью 1921 года Сокольников стал членом коллегии Наркомфина, а в 1922 году — заместителем народного комиссара финансов, фактически возглавив ведомство. К тому времени советский рубль обесценился в 50 тысяч раз. Цены взлетели в 97 тысяч раз. И тогда Сокольникову поручили невозможное: национализировать банки, успокоить гиперинфляцию и создать новую финансовую систему. Он не стал ставить во главу угла марксистские догмы. Вместо этого собрал команду из царских специалистов и учёных — тех, кого ещё недавно клеймили как «буржуазных вредителей». Его принцип: только деловые качества, никакой идеологии.
Результат превзошёл ожидания. Декрет за декретом: сначала дензнаки 1923 года, где 1 новый рубль = 1 миллиону старых. А затем — рождение легендарного червонца. Твёрдой валюты, приравненной к царской золотой десятке (червонец обеспечивался на 25% золотом, драгметаллами и инвалютой) Уже к 1925 году советский червонец торговали на биржах Австрии, Турции, Италии, Китая, Прибалтики. Им оперировали в Лондоне, Берлине, Нью-Йорке. Впервые после революции Советская Россия получила валюту, которую признавал мир. Казалось, что Сокольников — будущий глава советского правительства.
Назаначение Сокольникова на должность посла в Лондоне было связано не столько с восстановлением дипломатических отношений между СССР и Великобританией после перерыва в 1927 году. сколько с желанием удалить его с политической арены в Москве. После прибытия в Лондон Сокольников активно включился в решение различных вопросов. Среди них — политические аспекты советско-британских отношений, подготовка к развитию торгово-экономических связей, таких как решение старых проблем долговых вопросов времён царской России, а также бытовые вопросы советской дипмиссии, например, вопрос о здании посольства.
Арест — 26 июля 1936 года.
Статья: «Параллельный антисоветский троцкистский центр». Следователи давили на семью. Сокольников признался в том, чего не совершал, чтобы спасти близких. Суд дал 10 лет. В мае 1939 года его и Карла Радека убили в тюремной камере — руками других заключённых, бывших сотрудников спецслужб. Без суда, без свидетелей, без права на последнее слово.
Вступив в РСДРП, участвовал в Декабрьском восстании 1905 года, был арестован, сослан, но сумел бежать за границу. В эмиграции окончил Сорбонну и проникся идеями будущей революции, не без участия вождя мирового пролетариата Владимира Ленина, с которым он в пломбированном вагоне вернулся в Россию. Сокольникова тогда назвали «Советский Витте. Позже он принимал активное участие в составлении новой программы большевистской партии. На историческом заседании большевистского Центрального Комитета Сокольников отдал свой голос за вооружённое восстание и фактически участвовал в свержении клики Керенского.
После Григорию Яковлевичу поручили ответственное и почти неподъёмное дело: национализацию банков. Ему удалось найти подход к специалистам по финансовой системе и удержать на плаву корабль российской экономики. А позже он вошёл в состав советской делегации на переговорах с Германией в Брест-Литовске, где сменил Льва Троцкого на посту главы делегации и подписал Брестский мир.
В гражданскую воевал в комсоставе 2-й и 9-й армий и руководил 8-й армией. За военные заслуги Григория удостоили ордена Красного Знамени. Потом был Туркестан, борьба с басмачами за Власть Советов…
Осенью 1921 года Сокольников стал членом коллегии Наркомфина, а в 1922 году — заместителем народного комиссара финансов, фактически возглавив ведомство. К тому времени советский рубль обесценился в 50 тысяч раз. Цены взлетели в 97 тысяч раз. И тогда Сокольникову поручили невозможное: национализировать банки, успокоить гиперинфляцию и создать новую финансовую систему. Он не стал ставить во главу угла марксистские догмы. Вместо этого собрал команду из царских специалистов и учёных — тех, кого ещё недавно клеймили как «буржуазных вредителей». Его принцип: только деловые качества, никакой идеологии.
Результат превзошёл ожидания. Декрет за декретом: сначала дензнаки 1923 года, где 1 новый рубль = 1 миллиону старых. А затем — рождение легендарного червонца. Твёрдой валюты, приравненной к царской золотой десятке (червонец обеспечивался на 25% золотом, драгметаллами и инвалютой) Уже к 1925 году советский червонец торговали на биржах Австрии, Турции, Италии, Китая, Прибалтики. Им оперировали в Лондоне, Берлине, Нью-Йорке. Впервые после революции Советская Россия получила валюту, которую признавал мир. Казалось, что Сокольников — будущий глава советского правительства.
Назаначение Сокольникова на должность посла в Лондоне было связано не столько с восстановлением дипломатических отношений между СССР и Великобританией после перерыва в 1927 году. сколько с желанием удалить его с политической арены в Москве. После прибытия в Лондон Сокольников активно включился в решение различных вопросов. Среди них — политические аспекты советско-британских отношений, подготовка к развитию торгово-экономических связей, таких как решение старых проблем долговых вопросов времён царской России, а также бытовые вопросы советской дипмиссии, например, вопрос о здании посольства.
Арест — 26 июля 1936 года.
Статья: «Параллельный антисоветский троцкистский центр». Следователи давили на семью. Сокольников признался в том, чего не совершал, чтобы спасти близких. Суд дал 10 лет. В мае 1939 года его и Карла Радека убили в тюремной камере — руками других заключённых, бывших сотрудников спецслужб. Без суда, без свидетелей, без права на последнее слово.
Гелиана Григорьевна, за вашим необычным именем наверняка стоит интересная семейная история?
— Мою маму звали Галиной, и я, по мнению отца, тоже должна была быть Галиной. Но мама этого не захотела, поэтому родители пошли на компромисс и меня назвали Гелиана. При этом близкие люди и подруги всегда называли меня Лана. Гелианой я стала, когда занялась возвращением отца. А когда начала выступать перед студентами, я уже осознавала себя Гелианой Григорьевной.
Вы родились в 1934 году, а спустя два года в ваш дом пришла беда — отца арестовали. Остались ли в вашей памяти какие‑то вспышки детских воспоминаний о нём?
— К сожалению, даже вспышек никаких. Мне было всего год и одиннадцать месяцев, он меня на руках подержал, и больше никогда в жизни у меня не было ни слова «папа», ни отца как такового. В моей жизни до замужества вообще не было присутствия мужчин.
Мне было 16 лет, когда умерла моя бабушка; за это время она всего один раз упомянула об отце, сказала, что он был знаменитый экономист. А с мамой я вообще редко беседовала на такие темы. Она вообще была напугана, получив два раза по десять лет, и всегда боялась, как бы третьего раза не случилось. Но в конце жизни мама написала для меня воспоминания «Моей дочери Лане о её отце». Я опубликовала их в своей книге.
Ваша мама, Галина Серебрякова, была одной из самых заметных фигур в светской Москве 20−30‑х годов.
Какой вы её запомнили?
— В первую очередь, хочу сказать, что я не могу как‑то судить или давать оценки её жизни. Так сложилась её судьба. Я никогда не пыталась вызвать маму на откровенность. Но воспоминания о ней остались.
Первое воспоминание о маме такое: мне три года, я сижу на полу, и у стены стоит очень красивая тёмная женщина в коричневом платье с белым воротничком.
В следующий раз я её увидела, когда мне было 14 лет. Она приехала с очередным мужем, который меня совершенно не воспринимал, и с ребёнком — девочкой, моей младшей сестрой.
Это были несколько месяцев очень трудной жизни, я тогда была колючим подростком. Мы тогда жили в Семипалатинске. Там я часто выступала на олимпиадах, получала грамоты, танцевала, играла на пианино Баха. Когда это увидела мама, она пришла в ужас. «Ты кого воспитала, тургеневскую барышню?» — спросила она бабушку. В представлении мамы, которая тогда уже повидала аресты и лагеря, гораздо важнее для женщины были умения держать в руках иглу с ниткой и белить стены. Мамино жёсткое воспитание привело к тому, что однажды я побежала топиться на Иртыш.
Вы собираете и храните историю вашей семьи. Какие факты вам особо дороги?
— Я родилась в Москве на Старом Арбате. Эта квартира до сих пор существует. После арестов родителей, после жизни в ссылках я вернулась туда уже совсем взрослой, через 30 лет, когда приехала заново знакомиться с мамой и местом, где родилась. У родителей была большая разница в возрасте — 17 лет. Девять лет у них не было детей. Но после того как я родилась, родителей очень быстро не стало рядом.
У моей бабушки была интересная судьба, которую я отчасти и повторила. Дочь польского фабриканта, она окончила Варшавскую консерваторию, но увлеклась революционером, который её бросил. В сорок лет она осталась одна на всю жизнь. А в 60, когда родителей арестовали, она села за рояль, чтобы нас прокормить.
Бабушке некогда было нами заниматься, я росла самостоятельной. Она знала, что я никуда не убегу, я хорошо ладила с детьми, организовывала игры. Я всегда была отличницей. И даже когда у меня не было стола, где я могла бы готовить уроки, я нашла выход: всё запоминала в школе.
В воспоминаниях людей, которым пришлось пройти путь арестов и лагерей, часто всплывает клеймо врага народа. Вам или вашей семье пришлось с подобным столкнуться?
— Первый реальный урок истории я получила в гостях у своей подруги. Её отец подозвал меня, спросил фамилию и сказал: «Знаешь, что о твоём отце в истории партии на 110‑й странице написано?» Он рассказал мне много страшного. Я прибежала к бабушке и сказала: «Какой у меня плохой, оказывается, был отец».
Но такой человек мне встретился всего однажды. Больше никто не напоминал, что у меня нет родителей.
Ваша мама пробовала себя в журналистике и на оперной сцене. Отец был выдающимся государственным деятелем, экономистом. А вы вдруг выбрали медицину, почему?
— Определённая логика в этом есть. Мой дед по отцовской линии был военным врачом, а отец моей мамы — земским врачом, тот самый революционер, из-за которого бабушка осталась бесприданницей. Думаю, это на меня повлияло.
И потом были ещё жизненные обстоятельства. Перед очередным маминым арестом мы переехали из Семипалатинска в Джамбул, где у меня не было шансов получить высшее образование. После седьмого класса я подала документы в фельдшерско-акушерскую школу. И уже только потом в моей жизни был Ташкентский педагогический институт, который я закончила с отличием.
Какой вы видели свою жизнь? Планировали ли вернуться в Москву?
— Я рано вышла замуж за очень сложного человека. Его отец — телеут, выходец с горного Алтая, удивительной национальности. Женились мы по мусульманским обычаям, у нас был никях. А потом начал распоряжаться своей жизнью так, что это было несовместимо с семьёй. Этого не должен был видеть наш ребёнок.
Поэтому мы с дочерью отправились в Москву. И когда я приехала, то совершенно не думала, что буду москвичкой. У меня была очень хорошая работа, я была старшим инспектором. Когда маму освободили, она написала письмо, в котором говорилось: «Сколько я могу отвечать, не знаю за что?» И Сурков, который тогда был главным среди писателей, сказал: «Ребята, давайте в шапку соберём деньги, чтобы вызвать Галину Серебрякову из Джамбула». Её реабилитировал Хрущёв. Мама тогда уже жила в столице. В маленькой квартирке на Варшавском шоссе.
Несмотря на драматические судьбы родителей, вам удалось сделать успешную карьеру…
— В Москве я пошла устраиваться на работу, и мне предложили ясли, где дети жили с понедельника по пятницу. Тогда там был полный раздрай, не было игрушек. Дети весь день сидели на стульчиках: покушают и сидят, покушают и спят. Кончилось тем, что там разразилась дизентерия, всех сотрудников сняли, а меня оставили. Вместе с новым руководителем мы начали работать иначе, по-настоящему. И вскоре ясли стали занимать передовые места. Через несколько лет меня назначили методистом в райздравотдел Черёмушкинского района, он тогда был в разрухе, было 60 детских учреждений. Я проработала там 25 лет. И это были лучшие ясли города Москвы.
— Мою маму звали Галиной, и я, по мнению отца, тоже должна была быть Галиной. Но мама этого не захотела, поэтому родители пошли на компромисс и меня назвали Гелиана. При этом близкие люди и подруги всегда называли меня Лана. Гелианой я стала, когда занялась возвращением отца. А когда начала выступать перед студентами, я уже осознавала себя Гелианой Григорьевной.
Вы родились в 1934 году, а спустя два года в ваш дом пришла беда — отца арестовали. Остались ли в вашей памяти какие‑то вспышки детских воспоминаний о нём?
— К сожалению, даже вспышек никаких. Мне было всего год и одиннадцать месяцев, он меня на руках подержал, и больше никогда в жизни у меня не было ни слова «папа», ни отца как такового. В моей жизни до замужества вообще не было присутствия мужчин.
Мне было 16 лет, когда умерла моя бабушка; за это время она всего один раз упомянула об отце, сказала, что он был знаменитый экономист. А с мамой я вообще редко беседовала на такие темы. Она вообще была напугана, получив два раза по десять лет, и всегда боялась, как бы третьего раза не случилось. Но в конце жизни мама написала для меня воспоминания «Моей дочери Лане о её отце». Я опубликовала их в своей книге.
Ваша мама, Галина Серебрякова, была одной из самых заметных фигур в светской Москве 20−30‑х годов.
Какой вы её запомнили?
— В первую очередь, хочу сказать, что я не могу как‑то судить или давать оценки её жизни. Так сложилась её судьба. Я никогда не пыталась вызвать маму на откровенность. Но воспоминания о ней остались.
Первое воспоминание о маме такое: мне три года, я сижу на полу, и у стены стоит очень красивая тёмная женщина в коричневом платье с белым воротничком.
В следующий раз я её увидела, когда мне было 14 лет. Она приехала с очередным мужем, который меня совершенно не воспринимал, и с ребёнком — девочкой, моей младшей сестрой.
Это были несколько месяцев очень трудной жизни, я тогда была колючим подростком. Мы тогда жили в Семипалатинске. Там я часто выступала на олимпиадах, получала грамоты, танцевала, играла на пианино Баха. Когда это увидела мама, она пришла в ужас. «Ты кого воспитала, тургеневскую барышню?» — спросила она бабушку. В представлении мамы, которая тогда уже повидала аресты и лагеря, гораздо важнее для женщины были умения держать в руках иглу с ниткой и белить стены. Мамино жёсткое воспитание привело к тому, что однажды я побежала топиться на Иртыш.
Вы собираете и храните историю вашей семьи. Какие факты вам особо дороги?
— Я родилась в Москве на Старом Арбате. Эта квартира до сих пор существует. После арестов родителей, после жизни в ссылках я вернулась туда уже совсем взрослой, через 30 лет, когда приехала заново знакомиться с мамой и местом, где родилась. У родителей была большая разница в возрасте — 17 лет. Девять лет у них не было детей. Но после того как я родилась, родителей очень быстро не стало рядом.
У моей бабушки была интересная судьба, которую я отчасти и повторила. Дочь польского фабриканта, она окончила Варшавскую консерваторию, но увлеклась революционером, который её бросил. В сорок лет она осталась одна на всю жизнь. А в 60, когда родителей арестовали, она села за рояль, чтобы нас прокормить.
Бабушке некогда было нами заниматься, я росла самостоятельной. Она знала, что я никуда не убегу, я хорошо ладила с детьми, организовывала игры. Я всегда была отличницей. И даже когда у меня не было стола, где я могла бы готовить уроки, я нашла выход: всё запоминала в школе.
В воспоминаниях людей, которым пришлось пройти путь арестов и лагерей, часто всплывает клеймо врага народа. Вам или вашей семье пришлось с подобным столкнуться?
— Первый реальный урок истории я получила в гостях у своей подруги. Её отец подозвал меня, спросил фамилию и сказал: «Знаешь, что о твоём отце в истории партии на 110‑й странице написано?» Он рассказал мне много страшного. Я прибежала к бабушке и сказала: «Какой у меня плохой, оказывается, был отец».
Но такой человек мне встретился всего однажды. Больше никто не напоминал, что у меня нет родителей.
Ваша мама пробовала себя в журналистике и на оперной сцене. Отец был выдающимся государственным деятелем, экономистом. А вы вдруг выбрали медицину, почему?
— Определённая логика в этом есть. Мой дед по отцовской линии был военным врачом, а отец моей мамы — земским врачом, тот самый революционер, из-за которого бабушка осталась бесприданницей. Думаю, это на меня повлияло.
И потом были ещё жизненные обстоятельства. Перед очередным маминым арестом мы переехали из Семипалатинска в Джамбул, где у меня не было шансов получить высшее образование. После седьмого класса я подала документы в фельдшерско-акушерскую школу. И уже только потом в моей жизни был Ташкентский педагогический институт, который я закончила с отличием.
Какой вы видели свою жизнь? Планировали ли вернуться в Москву?
— Я рано вышла замуж за очень сложного человека. Его отец — телеут, выходец с горного Алтая, удивительной национальности. Женились мы по мусульманским обычаям, у нас был никях. А потом начал распоряжаться своей жизнью так, что это было несовместимо с семьёй. Этого не должен был видеть наш ребёнок.
Поэтому мы с дочерью отправились в Москву. И когда я приехала, то совершенно не думала, что буду москвичкой. У меня была очень хорошая работа, я была старшим инспектором. Когда маму освободили, она написала письмо, в котором говорилось: «Сколько я могу отвечать, не знаю за что?» И Сурков, который тогда был главным среди писателей, сказал: «Ребята, давайте в шапку соберём деньги, чтобы вызвать Галину Серебрякову из Джамбула». Её реабилитировал Хрущёв. Мама тогда уже жила в столице. В маленькой квартирке на Варшавском шоссе.
Несмотря на драматические судьбы родителей, вам удалось сделать успешную карьеру…
— В Москве я пошла устраиваться на работу, и мне предложили ясли, где дети жили с понедельника по пятницу. Тогда там был полный раздрай, не было игрушек. Дети весь день сидели на стульчиках: покушают и сидят, покушают и спят. Кончилось тем, что там разразилась дизентерия, всех сотрудников сняли, а меня оставили. Вместе с новым руководителем мы начали работать иначе, по-настоящему. И вскоре ясли стали занимать передовые места. Через несколько лет меня назначили методистом в райздравотдел Черёмушкинского района, он тогда был в разрухе, было 60 детских учреждений. Я проработала там 25 лет. И это были лучшие ясли города Москвы.
Когда в вашей жизни вновь возникло имя отца?
— У этой истории есть точная дата — 12 июня 1988 года, в день его официальной юридической реабилитации. Мне было 53 года, когда я узнала правду о нём, о его деятельности. И это стало настоящим потрясением.
Мне позвонила знакомая и сказала, что в газете «Красная звезда» вышла статья «Возвращение Сокольникова». Это послужило толчком к активной работе по фактической реабилитации имени моего отца.
Конечно, я его совсем не помнила. Но мне очень хотелось узнать, каким он был человеком, какие мотивы стояли за его решениями. Так что образ его мне пришлось собирать и восстанавливать по крупицам. Мне было интересно всё: история его семьи, школьные годы, революционная деятельность, ссылка, работа в правительстве Ленина, военная и дипломатическая служба, работа наркомом финансов СССР.
На сегодняшний день остались ли в биографии Григория Сокольникова страницы, о которых по-прежнему мало информации в открытых источниках?
— Конечно. Сразу же после революции отец руководил национализацией банковской системы и провёл эту реформу так, что смог сохранить для молодой советской страны ценнейшие кадры финансовой отрасли.
Далее он вошёл в состав делегации по подписанию Брестского мирного договора. Также немногие знают о его деятельности на фронтах Гражданской войны. Операции, которые он возглавлял в то время, до сих пор не получили полной и объективной исторической оценки.
И, наконец, его выступления против коллективизации. Не все знают, что Сокольников считал этот процесс разорительным для российской деревни.
Как сегодня вы воспринимаете интерес к личности и наследию вашего отца?
— Я благодарна Михаилу Сергеевичу Горбачёву за реабилитацию отца. Сейчас могу сказать: «Папа, я тебя люблю». Я его люблю, честно, хотя никогда не знала.
Мама мне написала, что отец был скромнейшим человеком. Изучать его я начинала с музеев и архивов. Стала выступать перед студентами. Я без этого жить не могла. Причина только одна — восстановить справедливость в отношении отца. Никто из министров финансов столько книг не написал, сколько написал Сокольников. Мама писала мне, что он до позднего вечера всегда сидел в кабинете, обложенный всеми газетами мира.
И меня очень радует, что сегодня студенты, обучающиеся по финансовым и экономическим специальностям, могут изучать финансовое наследие Сокольникова, а также практику управления экономикой государства в сложнейший исторический период. Для меня это означает, что 35 лет жизни я точно прожила не напрасно, и мои труды приносят пользу стране.
В чём сегодня выражается научное наследие Григория Сокольникова?
— За эти годы моей исследовательской работы в свет вышло свыше 30 статей и несколько книг. И сегодня деятельностью моего отца, его идеями и судьбой продолжают интересоваться люди разных поколений.
Я хочу сказать огромное спасибо Министерству финансов России, руководству Федерального казначейства, Департаменту финансов Правительства России, Финансовому университету при Правительстве России, а также архивам и музеям за помощь в сборе информации, за поддержку моих начинаний.
Благодаря неравнодушным к судьбе страны людям история Григория Сокольникова и моей семьи продолжается.
— У этой истории есть точная дата — 12 июня 1988 года, в день его официальной юридической реабилитации. Мне было 53 года, когда я узнала правду о нём, о его деятельности. И это стало настоящим потрясением.
Мне позвонила знакомая и сказала, что в газете «Красная звезда» вышла статья «Возвращение Сокольникова». Это послужило толчком к активной работе по фактической реабилитации имени моего отца.
Конечно, я его совсем не помнила. Но мне очень хотелось узнать, каким он был человеком, какие мотивы стояли за его решениями. Так что образ его мне пришлось собирать и восстанавливать по крупицам. Мне было интересно всё: история его семьи, школьные годы, революционная деятельность, ссылка, работа в правительстве Ленина, военная и дипломатическая служба, работа наркомом финансов СССР.
На сегодняшний день остались ли в биографии Григория Сокольникова страницы, о которых по-прежнему мало информации в открытых источниках?
— Конечно. Сразу же после революции отец руководил национализацией банковской системы и провёл эту реформу так, что смог сохранить для молодой советской страны ценнейшие кадры финансовой отрасли.
Далее он вошёл в состав делегации по подписанию Брестского мирного договора. Также немногие знают о его деятельности на фронтах Гражданской войны. Операции, которые он возглавлял в то время, до сих пор не получили полной и объективной исторической оценки.
И, наконец, его выступления против коллективизации. Не все знают, что Сокольников считал этот процесс разорительным для российской деревни.
Как сегодня вы воспринимаете интерес к личности и наследию вашего отца?
— Я благодарна Михаилу Сергеевичу Горбачёву за реабилитацию отца. Сейчас могу сказать: «Папа, я тебя люблю». Я его люблю, честно, хотя никогда не знала.
Мама мне написала, что отец был скромнейшим человеком. Изучать его я начинала с музеев и архивов. Стала выступать перед студентами. Я без этого жить не могла. Причина только одна — восстановить справедливость в отношении отца. Никто из министров финансов столько книг не написал, сколько написал Сокольников. Мама писала мне, что он до позднего вечера всегда сидел в кабинете, обложенный всеми газетами мира.
И меня очень радует, что сегодня студенты, обучающиеся по финансовым и экономическим специальностям, могут изучать финансовое наследие Сокольникова, а также практику управления экономикой государства в сложнейший исторический период. Для меня это означает, что 35 лет жизни я точно прожила не напрасно, и мои труды приносят пользу стране.
В чём сегодня выражается научное наследие Григория Сокольникова?
— За эти годы моей исследовательской работы в свет вышло свыше 30 статей и несколько книг. И сегодня деятельностью моего отца, его идеями и судьбой продолжают интересоваться люди разных поколений.
Я хочу сказать огромное спасибо Министерству финансов России, руководству Федерального казначейства, Департаменту финансов Правительства России, Финансовому университету при Правительстве России, а также архивам и музеям за помощь в сборе информации, за поддержку моих начинаний.
Благодаря неравнодушным к судьбе страны людям история Григория Сокольникова и моей семьи продолжается.