Александр Ким — ректор бизнес-школы «Сколково»

Интервью с ректором бизнес-школы «Сколково» Александром Кимом

— Аудитория у нас разная: кто‑то о вас знает давно, кто‑то слышит впервые, а кто‑то сейчас как раз думает — идти учиться или нет. Как бы вы сами объяснили, что такое бизнес-школа «Сколково»?

— Вопрос одновременно и простой, и очень сложный. Это как попросить человека в двух фразах описать свою страну. Где есть Москва, Дальний Восток, северное сияние, горы на юге, моря, реки — но трудно рассказать об этом парой слов.

Со Школой так же. Если совсем коротко, Московская школа управления «Сколково» — это место, куда приходят взрослые люди всех возрастов: от «юных взрослых», которые только вышли из средней школы и получают первое высшее образование, до зрелых управленцев категории «60+». Здесь они продолжают учиться и развиваются не только как управленцы, бизнесмены, но и прежде всего — как люди.

— Но чему можно учить человека, который уже многое попробовал, ошибался, заработал, чего‑то добился?

— У нас есть два больших направления работы. Первое — это предприниматели, руководители, люди, которые уже многого добились в карьере. И перед ними встаёт вопрос, куда дальше. Например, как перейти с одного уровня управления на другой.

Очень часто человек приходит не за карьерой. Он приходит с ощущением, что ему нужно сделать следующий большой шаг. Не просто занимать должность, а сделать что‑то важное. Чтобы про него смогли рассказать дети. Чтобы в его работе был смысл.

— То есть люди приходят к вам не только за навыками, но и за ответом на вопрос «зачем»?

— Именно. И я бы не сказал, что это мы вкладываем людям подобные мысли в голову. Обычно они уже есть. Просто в повседневной жизни у человека редко находится возможность и пространство спокойно подумать о будущем. Мы помогаем это пространство создать.

Иногда я называю это прагматичным вдохновением. Вдохновение — потому что человеку важно просыпаться утром с ощущением энергии и интереса к тому, чем он занимается. А прагматичность — потому что всё это опирается на вполне конкретные инструменты: стратегию, маркетинг, финансы, управленческие модели. Мы не говорим абстрактно: «найди себя». Мы даём инструмент, с помощью которого человек может разобраться со своими задачами. Как оценить проект. Как выстроить стратегию. Как принимать решения. Как управлять людьми. И через эти инструменты человек начинает иначе смотреть и на бизнес, и на самого себя.

— То есть инструменты — это скорее оптика?

— Да, хорошее слово. Потому что успех вообще очень трудно подчинить алгоритмам. Нет формулы, которая гарантирует: сделай одно, другое, третье — и станешь счастливым и успешным. Универсального рецепта нет.

Поэтому мы никогда не говорим: «Придите к нам — и жизнь станет идеальной». Мы говорим иначе: образование увеличивает вероятность того, что человек сможет добиться того, чего хочет.

Мне нравится слово «удача». Но удача — это не магия. Это ситуация, когда жизнь подбрасывает тебе возможность, а ты к ней готов. Вот в этом и есть задача хорошей школы. Во-первых, поднять уровень готовности, когда человек лучше понимает цифры, стратегии, процессы, становится сильнее профессионально. Во-вторых, увеличить количество шансов. Потому что у человека появляются новые связи, новые люди, новые способы мышления. Но дальше всё равно — только сам человек.

И это касается и взрослых, и наших новоиспечённых бакалавров. Никто не принесёт успех на серебряной ложке. Нужно работать. Но если человек действительно работает и развивается, жизнь обычно даёт ему шанс.

— Молодому поколению иногда не хватает опыта преодоления. Жизнь стала комфортнее. Вы с этим сталкиваетесь?

— Да, и внутри Школы мы много спорим о том, как вообще развивается человек. Есть подход, согласно которому развитие возможно только через кризис и преодоление. Через вызов, через давление.

Но есть и другой механизм — среда. Не в модном смысле — «окружение», а то, что в педагогике называют зоной ближайшего развития. Ребёнок видит, что рядом кто‑то уже умеет ездить на велосипеде, и начинает верить, что тоже сможет. То же самое происходит со взрослыми.

Огромная часть обучения идёт не от профессора, а от других людей рядом. Кто‑то рассказывает, как принял сложное решение, как изменил свою жизнь. И человек думает: «Подожди, а я ведь тоже могу». Условно мы делим это так: треть развития обеспечивает преподаватель, треть — самостоятельная работа, и ещё треть — люди вокруг. Потому что среда невероятно сильно влияет.

Есть неконтролируемое преодоление — например, за вами бежит собака, и вы вынуждены убежать. А есть контролируемое: вы сами записались в группу бега и вместе с другими двигаетесь вперёд.

— А можно вообще научиться не бояться собаки?

— Иногда да. Потому что развитие не всегда идёт линейно. Бывает, постепенно накапливаются знания, опыт, идеи — и вдруг появляется новое качество, которого раньше не было. Это как чемодан на колёсиках. Колесо существовало тысячи лет. Чемодан — тоже. Но соединить одно с другим люди додумались только относительно недавно. Образовательная среда как раз и помогает соединять вещи, которые раньше не соединялись. Мы расширяем насмотренность, даём человеку новые «кубики лего» и пространство для креатива.

— То есть взрослые люди у вас в каком‑то смысле снова становятся детьми?

— В хорошем смысле — да. Потому что креатив невозможен без внутреннего ребёнка. Если человек полностью состоит из ограничений и страха ошибиться, ему очень трудно придумывать что‑то новое. Поэтому часть образовательных практик — это как раз попытка вернуть человеку способность удивляться, пробовать и не бояться.

Мир меняется слишком быстро

— Мир сейчас меняется слишком быстро — в политике, технологиях, экономике. Это влияет на Школу?

— Конечно. С одной стороны, человеческая природа почти не меняется. Люди по-прежнему хотят признания, безопасности, развития. Но содержание задач меняется радикально.

Например, раньше главным ориентиром для бизнеса была Силиконовая долина. Сейчас направление очень многих процессов задаёт Китай.

Одновременно меняются технологии, экономика, медицина, продолжительность жизни. И это означает, что старая модель «выучился один раз — и дальше всю жизнь используешь эти знания» больше не работает. Теперь человеку придётся учиться постоянно. Наверное, главный навык будущего — это способность быстро переучиваться.

— Чтобы разрушение привычного мира не стало концом света?

— Хотя это всё равно стресс. Но нужно научиться с ним жить. Я называю это антихрупкостью.

Люди прекрасно понимают идею диверсификации в финансах: разные валюты, разные активы, разные инструменты. Но почему‑то редко применяют эту логику к собственной жизни. Хотя образование — это и есть диверсификация. Вы инвестируете время и деньги, зато становитесь устойчивее к будущим изменениям. Как говорят японцы: «Лучше всю жизнь носить меч и ни разу его не использовать, чем один раз оказаться без меча в нужный момент».

И главное — образование невозможно отнять. Всё остальное в жизни могут забрать обстоятельства, кризисы или мошенники. А знания остаются с человеком.

— Ко мне часто приходят студенты бакалавриата и спрашивают про магистратуру. Я всегда начинаю «от печки»: а зачем она вам? Если ответ: «Родители сказали, что без этого нет полноценного высшего образования», то стоит подумать. В 21 год у вас есть паспорт, вы самостоятельный человек. Вам, наверное, уже и алкоголь продают. Значит, вы взрослый человек и можете позволить себе не всегда следовать программе, написанной родителями.

Нужно видеть альтернативу: за два года магистратуры вы могли бы уже работать и получать опыт. Диплом не всегда равен мозгам. Если и выбирать магистратуру, то в вузе, который репутационно добавит вам веса в глазах работодателя («джамп-старт»). Либо используйте это время, чтобы получить вторую специальность: например, к маркетингу добавить экономическую кибернетику. Это будет более «крутой соус», чем просто ставка на одну область.

Что касается компетенций, части работодателей вообще не так важно, магистратура у вас или бакалавриат. Им важно другое: есть ли у человека мозги, энергия, способность работать. Диплом и интеллект — это далеко не одно и то же. Поэтому я бы смотрел на магистратуру максимально прагматично. Она должна давать вам либо сильный репутационный эффект, либо очень серьёзное знание, либо новый карьерный рывок.

Но если магистратура нужна только для галочки или ради спокойствия родителей — я бы очень хорошо подумал. Потому что через пять лет у ваших ровесников может быть уже пять лет опыта работы, а у вас — три. И это важный фактор.

— Какие качества молодых специалистов сейчас особенно востребованы?

— Есть профессиональные знания, а есть метанавыки. И работодатели очень часто смотрят именно на второе. Первое — это мотивация, желание реально сделать работу и получить результат. Работа — это не общественное пространство, куда люди пришли приятно провести время. Работа — это место, где нужен результат.

Вторая важная вещь — любознательность. Желание самому разобраться, дочитать, докопаться, понять. Не ждать, пока тебе всё принесут и разложат. Люди с такой внутренней активностью получают огромное конкурентное преимущество.

Третья история — коммуникация. У молодых ребят иногда есть ощущение: «Зачем звонить, если есть мессенджер?» Но мир устроен сложнее. Нужно уметь разговаривать по телефону, писать письма, общаться лично, понимать, с кем какой формат общения работает. Это тоже часть профессиональной зрелости.

Ну и, конечно, нужен базовый интеллект — способность мыслить системно. Понимать, что компания — это коммерческая организация, которая создаёт стоимость. Понимать, как твоя работа влияет на результат. Вот это очень важно. А уже дальше идёт профессиональная часть. Если ты маркетолог — знай маркетинговые инструменты. Если технолог — разбирайся в производстве. Но, сверх этого, всегда должна быть широкая эрудиция и способность видеть картину целиком.

— Бывает ли так, что человек приходит к вам с одной карьерной целью, а в процессе обучения полностью меняет траекторию?

— Постоянно. Это вообще, на мой взгляд, один из самых интересных эффектов образования. Очень часто человек приходит и говорит: «Я точно знаю, что мне нужно». Но довольно быстро выясняется, что хочет он одно, говорит о другом, а на самом деле ему нужно третье. И мы стараемся работать именно с этим третьим.

Иногда человек выходит совершенно с другим пониманием себя и своей жизни. И это нормально. Потому что образование — это не только получение знаний. Это ещё и переосмысление. При этом почти всегда запрос человека в начале и результат на выходе немного отличаются. Но если смотреть на обратную связь, то средняя оценка удовлетворённости программами у нас — выше 8,5 из 10. То есть люди, как правило, чувствуют, что получили что‑то действительно полезное.

— До 2022 года Школа занимала сильные позиции в международных рейтингах. Потом участие прекратилось. Насколько это болезненно?

— До 2022 года мы занимали высокие позиции в рейтингах Financial Times — входили в топ‑30 мировых школ по корпоративным программам. Но участие в подобных рейтингах требует определённого набора международных партнёрств и процедур. После 2022 года взаимодействие с FT приостановлено. Наши зарубежные коллеги приняли такое решение — мы к этому относимся спокойно и с уважением. Посмотрим, как ситуация будет развиваться дальше.

Важно понимать: рейтинг — это оценка извне. А качество работы Школы определяется не рейтингом. Если из хорошего ресторана убрали мишленовскую звезду по политическим причинам, еда в нём не стала менее вкусной. Вот примерно так мы к этому и относимся.

У нас очень высокая планка требований к самим себе. Причём иногда даже более жёсткая, чем у части зарубежных коллег. И «глобальность» для нас никогда не была самоцелью. Для нас это инструмент. Если у тебя есть контакты с сильными школами, профессорами, исследовательскими центрами — ты получаешь доступ к знаниям, практикам, новым подходам.

Мы сотрудничаем со странами БРИКС, Латинской Америкой, Китаем. Например, бразильской школе Fundação Dom Cabral в этом году 50 лет, а нам — только 20. У них задел практик и исследований на 30 лет больше, и нам полезно с ними взаимодействовать. У нас учится много студентов из стран постсоветского пространства: Казахстана, Узбекистана, Беларуси. Потому что нам важно видеть, что происходит в мире, и привозить эти знания сюда.

И ещё важная вещь: мы изначально были созданы как некоммерческая организация. То есть наша задача — не прибыль ради прибыли. Всё, что Школа зарабатывает, инвестируется обратно в развитие. У нас две ключевые миссии: развивать лидеров и помогать талантливым людям добиваться успеха. И единственный способ это делать — создавать программы, которые действительно нужны рынку.

Поэтому мы очень прагматичны. Мы не можем позволить себе заниматься вещами, которые красивы академически, но никому не нужны. Возможно, через 10−15 лет, когда появится больше ресурсов, мы сможем позволить себе длинные академические инвестиции — более широкий спектр исследований. Но сейчас для нас важно другое: чтобы Школа была живой, востребованной и полезной.

— А есть ли у вас какие‑то фигуры успеха? Люди, которых вы приводите в пример? Маск, Форд, кто‑то ещё?

— Дам, наверное, не совсем типичный ответ. Я не очень люблю автобиографии великих людей вроде Форда или Маска — они часто пишутся с целью «обелить» или приукрасить реальность. И ты никогда до конца не понимаешь, сколько там настоящего. Я больше люблю художественную литературу.

А если говорить про людей, на которых я действительно смотрю, — это мои родители. Они прошли через перестройку, через развал Союза, через очень тяжёлое время. Как и многие тогда, сажали картошку, чтобы выжить, перестраивали жизнь буквально на ходу. Но при этом смогли выплыть. Смогли перестроиться, найти работу, удержать семью.

— То есть ваша уверенность в том, что человек способен переучиваться и меняться, — она из детства?

— Конечно. Мои родители переехали из Казахстана в Москву, когда им было по 54 года. Представьте: небольшой город, 300 тысяч человек — и потом Москва. В 54 года начать новую жизнь — это, на мой взгляд, огромное мужество. Поэтому для меня именно они — пример.

Или мои бабушки, которые тащили на себе семьи, растили детей, справлялись с тяжёлыми обстоятельствами. Понимаете, люди, которые где‑то далеко — знаменитости, миллиардеры, великие предприниматели — вокруг них всегда возникает ореол легенды. А настоящие примеры часто находятся совсем рядом.

— То есть лучше сравнивать себя не с Маском, а с собой вчерашним?

— Да. Мне вообще очень близка мысль: посмотри на себя вчерашнего и попробуй сегодня стать хотя бы чуть-чуть лучше. Это уже движение вперёд. Именно поэтому я не очень люблю создавать себе идолов. Хотя, конечно, есть люди, чьи интервью или выступления мне интересны. Иногда слушаешь человека и думаешь: «Интересный ход мысли. Надо об этом тоже подумать». Но это не про поклонение. Скорее — про любопытство.

Не обязательно идти в институт, чтобы чему‑то научиться. Иногда человек просто что‑то прочитал, услышал, соединил в голове — и это уже стало частью его мышления. В этом смысле самообразование вообще невероятно важно. Но для него нужны три вещи: любознательность, креативность и сила воли.

Есть исследования, которые говорят, что людей с действительно сильной внутренней дисциплиной не так много. Например, все понимают, что дома можно заниматься спортом. Отжиматься, приседать, тренироваться без всякого клуба. Но почему‑то большинство начинает заниматься только тогда, когда куплен абонемент и есть тренер. Это и есть контролируемое принуждение.

— А как вы сами до такой жизни дошли?

— Я кореец, который родился в Казахстане, а потом поехал учиться и работать в Россию. И мне кажется, эта смешанная идентичность очень сильно на меня повлияла. Генетически я кореец. Культурно — советско-казахстанско-русский человек. Есть известная фраза Расула Гамзатова: в Дагестане я аварец, за пределами Дагестана — дагестанец, а за пределами России — русский. Вот я примерно так же себя ощущаю. И эта кросс-культурность сильно влияет на то, как я смотрю на жизнь.

Конечно, было и очень жёсткое корейское воспитание: «Почему не пятёрка? Почему не лучший? Почему не первый?»

Я учился в физматшколе и вообще хотел быть физиком-теоретиком. Не получилось — стал экономистом. Но эта физико-математическая прививка очень помогает. Она учит смотреть на мир рационально.

Потом я работал в большой компании, релоцировался в Москву, позже уехал обратно — в Новокузнецк. И это был важный шаг. Потому что внешне решение выглядело странно: человек уже перебрался в Москву — зачем возвращаться в промышленный город? Но я понимал, что еду за опытом, за карьерой, за ростом.

Меня спрашивали: «Ты с семьёй советоваться будешь?» А я отвечал: «Нет. Я уже решил». И сейчас я очень рад, что этот опыт был. Потом я снова вернулся в Москву, пришёл в Московскую школу управления «Сколково», а спустя несколько лет стал её ректором.

Хотя, честно говоря, мне не очень близка история про «я всего добился сам». Мне кажется, в жизни слишком многое зависит от сочетания обстоятельств. Я думаю, процентов на 80 — это обстоятельства, а оставшиеся 20 — то, как человек умеет ими воспользоваться.

Вот человечество, например, не может создать приливную волну. Её создаёт Луна. Но человек может научиться эту волну ловить. И в этом смысле жизнь очень похожа на сёрфинг. Волны — это обстоятельства, эпоха, большие процессы. А задача человека — научиться держаться на доске.

— Мы похоже думали, когда сплавлялись по рекам: река тебя всё равно несёт, вопрос — куда ты успеешь зарулить по дороге.

— Вот именно. И если продолжать эту метафору, то Школа — это место, где вам помогают научиться грести. Объясняют, как устроена лодка, как читать карту, как проходить пороги. А вот какую реку выбирать — это уже решение самого человека.

— Читал список ваших программ и заметил слово «коучинг». И у меня сразу возникла ассоциация: приезжает артистичный человек, рассказывает, как стать успешным, собирает деньги — и исчезает. Я правильно понимаю, что это и есть коучинг?

— Коучинг часто путают с так называемым инфобизнесом. Весёлый артист, рассказывающий со сцены, как стать миллионером, — это инфобизнес.

Проблема в том, что хорошие слова иногда девальвируются. Вот «инновация» — прекрасное слово. Оно означает новые решения, новые продукты, развитие. Но его столько раз использовали как попало, что теперь у многих аллергия на него. С коучингом произошло что‑то похожее.

Но настоящий коучинг — это не весёлый артист, который выходит на сцену и рассказывает, как быстро стать миллиардером. Профессиональный коучинг — это не какое‑то бытовое обучение, а системная методика, которая даёт инструменты: как обсудить результат, как проконтролировать процесс, как достичь цели системно. Человек с жизненным опытом и мудростью помогает другому канализировать энергию. Помогает разобраться с задачами, увидеть ситуацию со стороны, структурировать мысли. По сути, это очень близко к наставничеству.

Многие опытные руководители используют отдельные элементы этой системы каждый день, просто не называя это словом «коучинг». Мы зачастую коучи для своих детей, когда обсуждаем с ними их ссоры или неудачи. Например, когда я обсуждаю со своими детьми какую‑то ситуацию — почему поссорились, можно ли было иначе отреагировать — это ведь тоже элемент коучинга. Это не означает, что в следующий раз они поступят идеально. Но вероятность, что они примут более осознанное решение, становится выше.

Программы executive-коучинга, например, нужны для того, чтобы дать инструменты человеку, у которого уже есть энергия и желание. Методику, как ставить цели. Как договариваться. Как давать обратную связь. Как контролировать результат. Человек видит, что этим процессом можно управлять системно. Это и есть нормальный профессиональный коучинг. А не история про «стань миллионером за три дня». Жизнь обычно довольно быстро всё расставляет по местам. Невозможно бесконечно обманывать всех подряд.

— В старой журналистике был такой вопрос-выручалочка: о чём я вас не спросил, а вы хотели бы рассказать? Может быть, о спорте, музыке, лыжах — о чём‑то человеческом.

— Знаете, из неожиданного — я научился по-настоящему плавать только в 35 лет. Я, как и многие дети, в детстве ходил на секции: пару месяцев походишь, потом заболел, потом бросил. В общем, плавать толком так и не научился. Хотя вырос я в Казахстане, на Иртыше. Великая река — Ермак по ней ходил.

И вот уже сильно позже к нам в компанию пришёл выступать один спикер. Высокий, загорелый, невероятно энергичный человек. И он начал рассказывать про триатлон. Про дистанцию, где сначала нужно проплыть почти четыре километра, потом проехать 180 километров на велосипеде, а потом ещё пробежать марафон. И я помню своё ощущение: марафон сам по себе кажется чем‑то запредельным, а для человека, который не умеет плавать, четыре километра в воде — вообще какой‑то кошмар. Но тут у меня возникла простая мысль: он же обычный человек. Живой. Из мяса и костей. Значит, как‑то научился.

И я записался в бассейн. Пришёл к тренеру. Он спросил: — Когда старт? Я говорю: — В июне. А дело было в феврале. — А сколько плыть? — Семьсот пятьдесят метров. Он посмотрел на меня и сказал: — Ну что ж, будем работать.

И вот это наверное как раз история про среду и про зону ближайшего развития. Ты видишь рядом человека, который уже смог, и начинаешь верить, что тоже способен. Так я научился плавать. А потом втянулся.

Сделал две «половинки» Ironman: два километра плавания, девяносто километров велосипеда и полумарафон. Потом пробежал Московский марафон.

И знаете, что интересно? В какой‑то момент исчезла магия сверхлюдей в триатлоне. Я вдруг понял: если не ставить себе задачу попасть в элиту, а просто методично готовиться, то это в целом достижимо почти для любого человека. Нужны дисциплина, время и сила воли. И после этого у меня как будто ушло внутреннее напряжение вокруг циклических видов спорта. Я сделал марафон — и успокоился.

А потом в мою жизнь пришёл теннис. И вот сейчас я, пожалуй, считаю теннис лучшим видом спорта. В нём есть какая‑то особая интеллектуальность. Я его смотрю, играю, обсуждаю.

И вообще, мне кажется, что такие истории — про плавание в 35, про спорт, про новые навыки — важны не сами по себе. Когда человек вдруг понимает, что способен освоить что‑то, чего раньше боялся или считал невозможным, он начинает иначе смотреть и на другие вещи в жизни. Появляется ощущение: «Подождите, может быть, я и это тоже смогу». И вот это ощущение, наверное, гораздо важнее самого триатлона. Именно это мы и делаем в Московской школе управления «Сколково» — помогаем людям освоить то, что казалось невозможным.

Беседу вели: Владимир Мамонтов, Арина Галиуллина