Концентрация капитала и власти в руках владельцев технологических платформ достигла очевидного пика. Мы наблюдаем не просто эволюцию цифрового рынка, а тектонический сдвиг, возвращающий человечество к позабытым, но оттого не менее пугающим формам зависимости. Средневековый вассал хотя бы видел своего сеньора. Новый «цифровой феодал» бесплотен, но его власть безгранична.
Цифровое право
Когда в ноябре 2025 года капитализация Nvidia перешагнула порог в $ 4,5 трлн, а Apple приблизилась к $ 4 трлн, это стало не просто очередным рекордом биржевых торгов. Мироустройство окончательно сменило вектор (впрочем, не факт, что надолго). Индекс NASDAQ Composite за три года вырос более чем вдвое, а половину прироста индекса S&P 500 за этот период обеспечили всего шесть компаний: Nvidia, Broadcom, Alphabet, Microsoft, Amazon и Apple. Шесть цифровых империй теперь стоят больше, чем годовые бюджеты подавляющего большинства стран мира.
Экономисты всё чаще называют это явление «технофеодализмом». Термин этот придуман бывшим министром экономики Греции Янисом Варуфакисом и использован в книге «Технофеодализм: что убило капитализм». По теории Варуфакиса, классический капитализм с его рынками и конкуренцией уступает место системе, где главным ресурсом становятся не средства производства, а цифровой массив — платформы, владеющие инфраструктурой, данными и алгоритмами. Продолжая его идею, можно предположить, что пользователи, создающие и использующие контент и данные, превращаются в «облачных крепостных». 165 лет назад в России отменили крепостное право, и сейчас мы добровольно в него возвращаемся, растворяясь в бесчисленном количестве аккаунтов на глобальных и суверенных платформах.
Новая зависимость выражается прежде всего в тотальном отсутствии выбора. Заместитель руководителя администрации президента Максим Орешкин, выступая на январских «Экспертных диалогах» в Москве, провёл прямую параллель: «Благодаря монополизации отдельных рынков роль тех, кто владеет этими платформами, очень серьёзно увеличивается — и во многом становится похожа на роль феодалов, которых мы видели в Средние века». Крестьянин был привязан к земле, потому что она кормила. Мы тоже привязаны к платформам, потому что они дают нам социальную и экономическую жизнь, а порой и кормят нас.
Показательна эволюция самого интернета. Как заметил в конце прошлого года публицист Кори Доктороу, платформы проходят через неизбежный цикл «дерьмофикации» (enshittification): сначала они завлекают пользователей удобством, затем становятся незаменимыми, а после — начинают максимизировать прибыль за счёт ухудшения качества продукции. Это и есть классический феодальный подход. Служба поддержки отвечает шаблонным «так работают алгоритмы», и это звучит ровно как средневековое «так угодно хозяину».
Ост-Индская компания 2.0
Если раньше экономистов беспокоила зависимость личности от корпораций, то теперь речь идёт уже о суверенитете государств. «Через технологический канал возможно оказание серьёзного воздействия на другие страны мира, проведение тем самым „платформенной колонизации“», — предупреждает в своём выступлении Максим Орешкин.
Напомним, Британская Ост-Индская компания начинала как торговый проект, а закончила управлением Индией, созданием собственной армии и аппарата сбора налогов. Сегодняшние цифровые платформы действуют по той же логике, оставаясь при этом частными структурами. Они не спрашивают разрешения у правительств — это правительства вынуждены договариваться (или уничтожать — как в случае с Telegram в России) с ними. Когда Илон Маск ограничил в зоне боевых действий возможность использовать Starlink для атак дронов, он действовал не как подданный какого‑либо государства, а как суверен, решающий вопросы войны и мира по своему усмотрению.
Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан обращает внимание на опасность этой ситуации: «Мы находимся между Сциллой и Харибдой. Сцилла — это манипулирование нами как потребителями со стороны частных платформ, а Харибда — это манипулирование нами как гражданами со стороны государства с помощью цифровых технологий». Технофеодализм не знает границ: Google Maps может переписывать карты мира в зависимости от геополитической конъюнктуры, а Meta (признана в России экстремистской организацией и запрещена) — решать, какие политические нарративы усиливать, а какие подавлять.
В этой новой иерархии страны делятся на три категории: полностью зависимые (с «нулевым» суверенитетом), сумевшие импортировать платформы без риска отключения («базовый» суверенитет) и те, кто создал собственные решения («продвинутый» суверенитет). К какому лагерю отнести Россию — вопрос пока ещё дискуссионный. Но нельзя не признать тот факт, что закон о «приземлении» иностранных IT-гигантов, обязывающий их открывать представительства в РФ, — это важный оборонительный рубеж.
Однако история не стоит на месте. Как это часто бывает, лекарство от монополии рождается внутри самой технологии. Централизованные иерархии проигрывают сетевым структурам там, где скорость передачи информации критична. Войну за пользователя уже выигрывают самоорганизующиеся малые группы, где инициатива снизу важнее приказа сверху.
На смену платформам как иерархическим центрам приходят алгоритмические среды, создающие условия для взаимодействия без единого владельца. Это уже видно на примере блокчейн-протоколов и opensource-экосистем. В них создателям контента больше не обязательно мириться с ролью арендаторов в цифровом поместье. Три требования напрашиваются сами собой: данные — пользователям, управление — всем участникам, а вознаграждение — создателям ценности, а не акционерам платформы. Доходы цифровых гигантов, несомненно, последуют за этим трендом.
Разумеется, цифровые феодалы будут сопротивляться. Как некогда монархии — парламентам, а монополии — антимонопольным законам. Мы стоим на пороге мира, где власть будет принадлежать не тем, кто владеет серверами, а тем, кто контролирует протоколы взаимодействия. Важно помнить: феодализм когда‑то закончился не потому, что феодалы стали добрее, а потому что рост городов и формирование буржуазного уклада сделали их власть экономически нецелесообразной. История повторяется. Но теперь у нас есть шанс сломать цифровую зависимость. Или, если проиграем, навсегда остаться крепостными в чужом коде.