Биография народного артиста России Михаила Пореченкова сама по себе могла бы стать сценарием для остросюжетного кинофильма. Ему была предначертана карьера военного, но он пошёл за детской мечтой и выстроил себе совершенно иную судьбу. В его послужном списке две сотни ролей и участие в кассовых ТВ-проектах, которые сделали его одним из самых узнаваемых актеров нашей страны. Но самое интересное, как водится, остается за кадром. Как артист Пореченков стал режиссером, почему в качестве дебюта он решил снять ремейк боевика с «железным Арни» Шварценеггером и кого из коллег он считает примером для подражания? Что повлияло на его решение поддержать Крымскую весну и почему он считает термин «западные партнеры» ошибочным? Как он стал доверенным лицом Владимира Путина и каково это — быть амбассадором первого лица государства.
Экскурсия по Питеру от «дяди Гиляя»
— Михаил, мы с Вами беседуем в преддверии Санкт-Петербургского экономического форума. Вы родом из Ленинграда. И вы играли Владимира Гиляровского — «дядю Гиляя», главного знатока Москвы. Представьте, что вы — главный знаток Питера. Куда бы Вы повели китайскую делегацию?
— Конечно, на набережную, на стрелку Васильевского острова. Я повёл бы их к ростральным колоннам обязательно. Там такая прекрасная Нева! Надо просто понимать, что это за река, как она себя ведёт. Это полноводная река, она короткая, но очень мощная. А если вы попали в сезон, когда Питер пахнет огурцами свежими, когда ловят корюшку, — это просто счастье! А потом я повёз бы их через Вантовый мост, чтобы они посмотрели на стадион, где играет «Зенит», на Лахта-центр, где сейчас ещё две огромные башни будут строить. Впечатление, конечно, колоссальное. Когда тепло, солнце, огромное количество катеров, яхт плывут по Неве туда, в Финский залив. Это великолепно. Можно пройти Смольный собор, подойти к Александрийскому столпу, затем Казанский собор, Исаакиевский собор, — это замечательно! А если вы подниметесь (делегация ведь обязательно должна перекусить) на верхний этаж Дома книги «Зингер», здания с глобусом, — там будет великолепное кафе «Рене» с видом на Казанский собор. Они там могут перекусить и снова спуститься, пойти на Конюшенную, по каналу Грибоедова.
— Отлично! Это такая обзорная экскурсия для китайской делегации, которая никогда не была в России, в Санкт-Петербурге. А куда бы вы повели нашего, российского туриста, который уже много раз бывал в Санкт-Петербурге? Даже усложним задачу: куда бы вы повели москвича, чтобы перевернуть его сознание и навсегда влюбить в Северную столицу?
— Его я бы сразу повёл ближе к Фонтанке, потому что там улица Моховая, где находится Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (ныне — Российский государственный институт сценических искусств — прим. ред.), который я заканчивал. Сначала туда, по Моховой, и следом на Пестеля, на Рылеева. Там очень интересные места: Спасо-Преображенский собор, училище имени Мухиной (ныне — Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица — прим. ред.). Нужно посмотреть на этот купол стеклянный красивый, пройтись по набережной Фонтанки, посмотреть на сад, через мостики перейти на ту сторону, к цирку подойти, где маленькие скверы, инженерный замок посетить в конце концов. Посмотреть величие этого замка, в котором был убит царь Павел, что закрепило за Россией надсмотр Англии. Вот всё было сделано английскими подданными, английской разведкой. Мы долгое пытались встряхнуть это влияние из себя.
— У «англичанки», похоже, отношение к нам не меняется веками.
— Да, англичанка гадит, мы же знаем об этом. Это вошло уже в обиход. Что делать? Мы живём в такой парадигме.
— Михаил, мы с Вами беседуем в преддверии Санкт-Петербургского экономического форума. Вы родом из Ленинграда. И вы играли Владимира Гиляровского — «дядю Гиляя», главного знатока Москвы. Представьте, что вы — главный знаток Питера. Куда бы Вы повели китайскую делегацию?
— Конечно, на набережную, на стрелку Васильевского острова. Я повёл бы их к ростральным колоннам обязательно. Там такая прекрасная Нева! Надо просто понимать, что это за река, как она себя ведёт. Это полноводная река, она короткая, но очень мощная. А если вы попали в сезон, когда Питер пахнет огурцами свежими, когда ловят корюшку, — это просто счастье! А потом я повёз бы их через Вантовый мост, чтобы они посмотрели на стадион, где играет «Зенит», на Лахта-центр, где сейчас ещё две огромные башни будут строить. Впечатление, конечно, колоссальное. Когда тепло, солнце, огромное количество катеров, яхт плывут по Неве туда, в Финский залив. Это великолепно. Можно пройти Смольный собор, подойти к Александрийскому столпу, затем Казанский собор, Исаакиевский собор, — это замечательно! А если вы подниметесь (делегация ведь обязательно должна перекусить) на верхний этаж Дома книги «Зингер», здания с глобусом, — там будет великолепное кафе «Рене» с видом на Казанский собор. Они там могут перекусить и снова спуститься, пойти на Конюшенную, по каналу Грибоедова.
— Отлично! Это такая обзорная экскурсия для китайской делегации, которая никогда не была в России, в Санкт-Петербурге. А куда бы вы повели нашего, российского туриста, который уже много раз бывал в Санкт-Петербурге? Даже усложним задачу: куда бы вы повели москвича, чтобы перевернуть его сознание и навсегда влюбить в Северную столицу?
— Его я бы сразу повёл ближе к Фонтанке, потому что там улица Моховая, где находится Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (ныне — Российский государственный институт сценических искусств — прим. ред.), который я заканчивал. Сначала туда, по Моховой, и следом на Пестеля, на Рылеева. Там очень интересные места: Спасо-Преображенский собор, училище имени Мухиной (ныне — Санкт-Петербургская художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица — прим. ред.). Нужно посмотреть на этот купол стеклянный красивый, пройтись по набережной Фонтанки, посмотреть на сад, через мостики перейти на ту сторону, к цирку подойти, где маленькие скверы, инженерный замок посетить в конце концов. Посмотреть величие этого замка, в котором был убит царь Павел, что закрепило за Россией надсмотр Англии. Вот всё было сделано английскими подданными, английской разведкой. Мы долгое пытались встряхнуть это влияние из себя.
— У «англичанки», похоже, отношение к нам не меняется веками.
— Да, англичанка гадит, мы же знаем об этом. Это вошло уже в обиход. Что делать? Мы живём в такой парадигме.
«Билет в большую жизнь»
— Вы упомянули институт кинематографии, который Вы окончили. Но это ведь было не первое Ваше высшее учебное заведение. Вам была изначально уготована военная карьера. Почему не сложилось?
— Я ушёл. Перестал учиться и что‑то делать. Я понял, что военная карьера всё‑таки не моё, но от звонка до звонка, как говорится, отучился в Таллинском высшем военно-политическом строительном училище все четыре года. И за десять дней до окончания написал заявление об отчислении по нежеланию учиться, потому что время было уже такое… 1990 год, развал всего. Фактически в 1991 году уже перестал существовать Советский Союз. Всё шло к этому: развал армии, катастрофа, масштаб которой, я думаю, мы до сих пор ощущаем. На мой взгляд, это была колоссальная ошибка. Наверное, для страны были нужны реформы. Но полностью уничтожить все, что было создано нашими отцами и дедами, Советским Союзом, — это была ошибка. Нам уже тогда в училище говорили: «Хотите — учитесь, не хотите — не учитесь. Все отвернулись и от армии, и от страны, так что выбирайте свою дорогу сами». В 1993 году это училище перестало существовать. Так что нам сказали: «Берите свободно свои билеты, уходите в большую жизнь», — потому что никто не видел продолжения. Тем более мы были замполитами для военно-строительных частей. Но само подразделение военно-строительное полностью исчезло. Сейчас пытаются, по-моему, возродить. Но военных строителей теперь у нас нет. Теперь всё строят гражданские, что немного странно, если говорить о военных объектах.
Так что нам сказали: «Берите свободно свои билеты, уходите в большую жизнь», — потому что никто не видел продолжения. Тем более мы были замполитами для военно-строительных частей. Но само подразделение военно-строительное полностью исчезло. Сейчас пытаются, по-моему, возродить. Но военных строителей теперь у нас нет. Теперь всё строят гражданские, что немного странно, если говорить о военных объектах.
— Уходя из военного училища, Вы уже понимали, куда хотите пойти дальше? Был какой‑то план, или эта атмосфера развала так повлияла на Вас, что Вы оказались в эмоциональной яме?
— Я думаю, что всегда, с самого детства, как только я стал задумываться, кем бы я хотел быть, всегда в моей голове рождалось одно: я хотел быть актёром. Эта мечта всегда была со мной. И после 10 класса я об этом сказал моей маме, Галине Николаевне.
— Как мама отреагировала?
— Она крайне удивилась и сказала: «Послушай, у тебя актёров ни одного человека в роду, ну просто нигде творческих людей нет! Есть строители, моряки, военные. Мы даже не понимаем, как к этому вопросу подходить». Я говорю: «Наверное, я как‑то сам». Но семейный совет постановил, что для того, чтобы более-менее достойно жить, нужно становиться военным. Это уважаемая профессия, к военным относились и относятся с высокой долей почтения и уважения. В то сложное время это казалось единственным правильным решением.
— В тот момент, когда Вы поняли, что у Вас нет никакого будущего как у военного, Вы это восприняли как счастливый билет?
— Нет. Я пошёл работать к маме. Она возглавляла тогда строительную фирму в достаточно сложное время, в 1990‑е. Она долго её вела. Она очень серьёзная, дай Бог ей здоровья. Я пришёл, говорю: «Мама, надо работать». Она ответила: «Иди работай». И я пошёл работать в багетную мастерскую. А так как я попал под начало своей мамы, то я хапнул всё, что можно было хапнуть низовому работнику на любом предприятии, когда на тебя направлен пристальный взгляд твоего высшего начальника. Поблажек мне не давали, достаточно сурово со мной мама вела. Я думаю, что это справедливо: она была начальником, никаких попустительств насчёт меня не было. Я отработал год, а потом она меня позвала на разговор и сказала: «Давай-ка, продолжай учиться». Это было для неё самым главным. Я должен был получить высшее образование. И я пошёл поступать. Было два направления — институт культуры, кафедра психологии, и педагогический, кафедра физкультуры.
— Вы упомянули институт кинематографии, который Вы окончили. Но это ведь было не первое Ваше высшее учебное заведение. Вам была изначально уготована военная карьера. Почему не сложилось?
— Я ушёл. Перестал учиться и что‑то делать. Я понял, что военная карьера всё‑таки не моё, но от звонка до звонка, как говорится, отучился в Таллинском высшем военно-политическом строительном училище все четыре года. И за десять дней до окончания написал заявление об отчислении по нежеланию учиться, потому что время было уже такое… 1990 год, развал всего. Фактически в 1991 году уже перестал существовать Советский Союз. Всё шло к этому: развал армии, катастрофа, масштаб которой, я думаю, мы до сих пор ощущаем. На мой взгляд, это была колоссальная ошибка. Наверное, для страны были нужны реформы. Но полностью уничтожить все, что было создано нашими отцами и дедами, Советским Союзом, — это была ошибка. Нам уже тогда в училище говорили: «Хотите — учитесь, не хотите — не учитесь. Все отвернулись и от армии, и от страны, так что выбирайте свою дорогу сами». В 1993 году это училище перестало существовать. Так что нам сказали: «Берите свободно свои билеты, уходите в большую жизнь», — потому что никто не видел продолжения. Тем более мы были замполитами для военно-строительных частей. Но само подразделение военно-строительное полностью исчезло. Сейчас пытаются, по-моему, возродить. Но военных строителей теперь у нас нет. Теперь всё строят гражданские, что немного странно, если говорить о военных объектах.
Так что нам сказали: «Берите свободно свои билеты, уходите в большую жизнь», — потому что никто не видел продолжения. Тем более мы были замполитами для военно-строительных частей. Но само подразделение военно-строительное полностью исчезло. Сейчас пытаются, по-моему, возродить. Но военных строителей теперь у нас нет. Теперь всё строят гражданские, что немного странно, если говорить о военных объектах.
— Уходя из военного училища, Вы уже понимали, куда хотите пойти дальше? Был какой‑то план, или эта атмосфера развала так повлияла на Вас, что Вы оказались в эмоциональной яме?
— Я думаю, что всегда, с самого детства, как только я стал задумываться, кем бы я хотел быть, всегда в моей голове рождалось одно: я хотел быть актёром. Эта мечта всегда была со мной. И после 10 класса я об этом сказал моей маме, Галине Николаевне.
— Как мама отреагировала?
— Она крайне удивилась и сказала: «Послушай, у тебя актёров ни одного человека в роду, ну просто нигде творческих людей нет! Есть строители, моряки, военные. Мы даже не понимаем, как к этому вопросу подходить». Я говорю: «Наверное, я как‑то сам». Но семейный совет постановил, что для того, чтобы более-менее достойно жить, нужно становиться военным. Это уважаемая профессия, к военным относились и относятся с высокой долей почтения и уважения. В то сложное время это казалось единственным правильным решением.
— В тот момент, когда Вы поняли, что у Вас нет никакого будущего как у военного, Вы это восприняли как счастливый билет?
— Нет. Я пошёл работать к маме. Она возглавляла тогда строительную фирму в достаточно сложное время, в 1990‑е. Она долго её вела. Она очень серьёзная, дай Бог ей здоровья. Я пришёл, говорю: «Мама, надо работать». Она ответила: «Иди работай». И я пошёл работать в багетную мастерскую. А так как я попал под начало своей мамы, то я хапнул всё, что можно было хапнуть низовому работнику на любом предприятии, когда на тебя направлен пристальный взгляд твоего высшего начальника. Поблажек мне не давали, достаточно сурово со мной мама вела. Я думаю, что это справедливо: она была начальником, никаких попустительств насчёт меня не было. Я отработал год, а потом она меня позвала на разговор и сказала: «Давай-ка, продолжай учиться». Это было для неё самым главным. Я должен был получить высшее образование. И я пошёл поступать. Было два направления — институт культуры, кафедра психологии, и педагогический, кафедра физкультуры.
«Нет судьбы, кроме той, что ты выбираешь»
— Почему психология или физкультура?
— В военном училище нам преподавали психологию, и к тому же я был спортсменом. Мама сказала, что хотя бы педагогом по физкультуре‑то я смогу быть. И вот я с документами пошёл, грустя и обходя здания. Всё тянул время. И так меня волей судьбы закинуло на Моховую. Я бродил бродил, и вдруг увидел длинную очередь. Я понял, что подошёл к театральному институту. Я встал в очередь и сдал все документы.
— Это была судьба? Вы вообще верите в судьбу?
— Нет, я к судьбе готовился. То, что я зарабатывал в багетной мастерской, я взял эти деньги и пришёл на курсы, которые вёл Толя Сливников и Серёжа Рускин. Толя Сливников очень много картин Советского Союза сыграл. Например, фильм «Блондинка за углом», где он играл Гену — «Крокодила» (брат главной героини Надежды — прим. ред.). Серёжа Рускин играл в «Особенностях национальной охоты» и «Особенностях национальной рыбалки». Они прекрасные педагоги. Прекрасные, замечательные люди. На протяжении двух месяцев я с ними работал, не говоря никому ничего. За свои кровно заработанные деньги, не прося у родителей ничего. Я заплатил за эти курсы, потому что где‑то в глубине души я знал точно, что пойду в театральный институт. Эта мечта меня вела. При поступлении меня заметил мой мастер, Фильштинский Вениамин Михайлович, и взял на курс вместе с другими ребятами — Костей Хабенским, Мишей Трухиным, Андрюшей Зибровым. Это был курс с блестящими педагогами. Началась студенческая пора, самая лучшая в жизни. Педагогам моим огромное спасибо!
— Получается, как в «Терминаторе»: нет судьбы, кроме той, что ты выбираешь. Я не просто так, честно говоря, вспомнила этот фильм с Арнольдом Шварценеггером. Вы сделали ремейк фильма «Командос». Я говорю о картине «День Д», где Вы выступили и режиссёром, и исполнителем главной роли. Вам, как и большинству советских мальчишек, хотелось примерить на себя образ «железного Арни»?
— Да там не только Арни был, там я передавал привет всем тем картинам, которые смотрел в своей молодости. Я говорил всем ребятам, которые со мной ходили в эти видеосалоны, смотрели кино: «Ребята, давайте похулиганим! Давайте скажем привет тому счастливому детству и юности». Арни, Брюс Ли, те фильмы, которые мы смотрели, затаив дыхание. Так что это был привет моей юности. Этот фильм очень много показывали по телевидению. По РЕН-ТВ раз в месяц, а то и по паре раз крутили эту картину. Я остался доволен. Конечно, я получил по шапке за неё, выговоры со всех сторон. И я слишком остро отнёсся к критике и сказал, что оставлю режиссёрское кресло для подрастающего поколения. Вот теперь сын Михаил хочет попробовать себя в этом деле. Я сделал попытку, посмотрел, как это происходит. Может быть, когда‑то я к этому вернусь, но пока такого желания нет. А потом, у меня была задача физически себя изменить. Я сделал максимальное усилие над собой, привёл себя в достаточно хорошую форму. Я там был и продюсером, и режиссёром, работал вместе с прекрасным режиссёром Катей Побединской. Это была хорошая, серьёзная работа и какой‑то навык, который меня переместил на другую ступень понимания работы.
— Вы долгое время занимались боксом. Какой навык, по Вашему мнению, в жизни самый нужный: уметь точно бить, уворачиваться от удара или держать удар так, чтобы не улететь в нокаут?
— Уходить от удара — он всё равно тебя так или иначе настигнет. Бить… Это такая штука: нужно иметь внутреннюю спортивную злость и право это сделать. А вот держать удар полезно всем. Потому что иногда тебя не бьют руками, но это намного больнее. Поэтому держать удар нужно и психологически, и когда тебя обсуждают, когда несправедливо к тебе относятся. Жизнь, бывает, бьёт так крепко, что посерьёзнее, чем на ринге. Поэтому умение держать удар, справляться со своим внутренним миром, это самое главное.
— Почему психология или физкультура?
— В военном училище нам преподавали психологию, и к тому же я был спортсменом. Мама сказала, что хотя бы педагогом по физкультуре‑то я смогу быть. И вот я с документами пошёл, грустя и обходя здания. Всё тянул время. И так меня волей судьбы закинуло на Моховую. Я бродил бродил, и вдруг увидел длинную очередь. Я понял, что подошёл к театральному институту. Я встал в очередь и сдал все документы.
— Это была судьба? Вы вообще верите в судьбу?
— Нет, я к судьбе готовился. То, что я зарабатывал в багетной мастерской, я взял эти деньги и пришёл на курсы, которые вёл Толя Сливников и Серёжа Рускин. Толя Сливников очень много картин Советского Союза сыграл. Например, фильм «Блондинка за углом», где он играл Гену — «Крокодила» (брат главной героини Надежды — прим. ред.). Серёжа Рускин играл в «Особенностях национальной охоты» и «Особенностях национальной рыбалки». Они прекрасные педагоги. Прекрасные, замечательные люди. На протяжении двух месяцев я с ними работал, не говоря никому ничего. За свои кровно заработанные деньги, не прося у родителей ничего. Я заплатил за эти курсы, потому что где‑то в глубине души я знал точно, что пойду в театральный институт. Эта мечта меня вела. При поступлении меня заметил мой мастер, Фильштинский Вениамин Михайлович, и взял на курс вместе с другими ребятами — Костей Хабенским, Мишей Трухиным, Андрюшей Зибровым. Это был курс с блестящими педагогами. Началась студенческая пора, самая лучшая в жизни. Педагогам моим огромное спасибо!
— Получается, как в «Терминаторе»: нет судьбы, кроме той, что ты выбираешь. Я не просто так, честно говоря, вспомнила этот фильм с Арнольдом Шварценеггером. Вы сделали ремейк фильма «Командос». Я говорю о картине «День Д», где Вы выступили и режиссёром, и исполнителем главной роли. Вам, как и большинству советских мальчишек, хотелось примерить на себя образ «железного Арни»?
— Да там не только Арни был, там я передавал привет всем тем картинам, которые смотрел в своей молодости. Я говорил всем ребятам, которые со мной ходили в эти видеосалоны, смотрели кино: «Ребята, давайте похулиганим! Давайте скажем привет тому счастливому детству и юности». Арни, Брюс Ли, те фильмы, которые мы смотрели, затаив дыхание. Так что это был привет моей юности. Этот фильм очень много показывали по телевидению. По РЕН-ТВ раз в месяц, а то и по паре раз крутили эту картину. Я остался доволен. Конечно, я получил по шапке за неё, выговоры со всех сторон. И я слишком остро отнёсся к критике и сказал, что оставлю режиссёрское кресло для подрастающего поколения. Вот теперь сын Михаил хочет попробовать себя в этом деле. Я сделал попытку, посмотрел, как это происходит. Может быть, когда‑то я к этому вернусь, но пока такого желания нет. А потом, у меня была задача физически себя изменить. Я сделал максимальное усилие над собой, привёл себя в достаточно хорошую форму. Я там был и продюсером, и режиссёром, работал вместе с прекрасным режиссёром Катей Побединской. Это была хорошая, серьёзная работа и какой‑то навык, который меня переместил на другую ступень понимания работы.
— Вы долгое время занимались боксом. Какой навык, по Вашему мнению, в жизни самый нужный: уметь точно бить, уворачиваться от удара или держать удар так, чтобы не улететь в нокаут?
— Уходить от удара — он всё равно тебя так или иначе настигнет. Бить… Это такая штука: нужно иметь внутреннюю спортивную злость и право это сделать. А вот держать удар полезно всем. Потому что иногда тебя не бьют руками, но это намного больнее. Поэтому держать удар нужно и психологически, и когда тебя обсуждают, когда несправедливо к тебе относятся. Жизнь, бывает, бьёт так крепко, что посерьёзнее, чем на ринге. Поэтому умение держать удар, справляться со своим внутренним миром, это самое главное.
«Привет, десятая рота!»
— Давайте ненадолго перенесёмся в Ваше детство. Вы жили и учились в Варшаве. Как вообще Вас занесло в Польшу?
— Родители работали там. Папа, Евгений Михайлович, — на верфи имени Ленина. Мама, Галина Николаевна — в торгпредстве. Но они жили в Гданьске, а я — в Варшаве. Три года, с конца седьмого и по десятый классы, я жил и учился в школе-интернате.
— Получается, в самом сложном, переходном, возрасте Вы остались без родительского контроля…
— О, там контроля хватало! Такой был контроль, что там всего хватало. Но родители всё время приезжали — на праздники и выходные. Так что без родительского внимания я не оставался.
— Это была школа только для русскоязычных детей или поляки тоже были?
— Несколько человек. Поляков не так много было. Но были югославы, немцы, кубинцы, корейцы, чехи, словаки. Очень много было ребят из разных стран.
— Какая там была в то время атмосфера? Сейчас мы говорим о русофобии в других странах, прежде всего в Европе. В те годы Вы чувствовали какой‑то негатив от тех же поляков, или это была атмосфера дружбы народов?
— Понимаете, русофобия — это вещь, которая используется для достижения каких‑то политических целей. А с народом — нет, не было такого. Просто среди поляков у меня было не так много друзей. Хотя у меня был товарищ Анджей Ричард. Он был взрослее меня, и мы семьями общались, ходили друг к другу в гости. А так — шашлыки, рыбалка, всё было нормально с ребятами из Германии, из Чехословакии, с корейцами, с кубинцами. Вот, например, Роберт Фернандес, кубинец, который учился со мной, стал шеф-поваром в суперресторане. Он приходил ко мне на программу «Кулинарный поединок». Конечно, судьба всех разбросала. Но какие‑то отголоски то там, то здесь появляются. И с Украины ребята были, но никаких противоречий не было. У нас была прекрасная компания: все играли в футбол, висели на турниках, занимались спортом, учились, списывали, влюблялись. Была прекрасная школьная пора.
— Никому не было никакого дела до политики?
— Абсолютно. Мы это не обсуждали. Где‑то, может, разговоры и были, но мы дружили: радовались, убегали, покупали вино, дружили с девчонками. В футбол играли, в баскетбол. Ребята югославы прекрасно играли в баскетбол. Мы увлекались музыкой, ходили на концерты множества групп. Смотрели кино.
— По-русски все общались?
— Да, по-русски, и всё было нормально. Все неплохо знали и польский язык. Если нужно было, мы выходили и по-польски разговаривали. Я по сей день всё понимаю. Если два-три дня послушаю польское радио, то снова заговорю. Кстати, и военное училище у нас было многонациональным — там были ребята из Средней Азии, из Армении, Казахстана, Молдавии. Сейчас это уже отдельные страны, а тогда был большой Советский Союз. Мы учились все вместе, и разницы никакой не было. Эстонцы, конечно, тоже были. Никаких волнений по поводу национальности не было, мы все дружили. Все по-русски разговаривали. Поэтому никаких проблем в общении не было. Все вместе ходили на полигон, ездили на военные занятия. Овладевали военной профессией. У нас было очень много черчения. Но, как все обычные пацаны в 18 лет, бегали в самоволку, жарили картошку, брали масло в столовой, в баню все ходили вместе, в постирочную. Было весело. Я это время вспоминаю, как одно из самых лучших времен, прожитых мною. Поэтому всем таллинцам большой привет, десятая рота!
— Давайте ненадолго перенесёмся в Ваше детство. Вы жили и учились в Варшаве. Как вообще Вас занесло в Польшу?
— Родители работали там. Папа, Евгений Михайлович, — на верфи имени Ленина. Мама, Галина Николаевна — в торгпредстве. Но они жили в Гданьске, а я — в Варшаве. Три года, с конца седьмого и по десятый классы, я жил и учился в школе-интернате.
— Получается, в самом сложном, переходном, возрасте Вы остались без родительского контроля…
— О, там контроля хватало! Такой был контроль, что там всего хватало. Но родители всё время приезжали — на праздники и выходные. Так что без родительского внимания я не оставался.
— Это была школа только для русскоязычных детей или поляки тоже были?
— Несколько человек. Поляков не так много было. Но были югославы, немцы, кубинцы, корейцы, чехи, словаки. Очень много было ребят из разных стран.
— Какая там была в то время атмосфера? Сейчас мы говорим о русофобии в других странах, прежде всего в Европе. В те годы Вы чувствовали какой‑то негатив от тех же поляков, или это была атмосфера дружбы народов?
— Понимаете, русофобия — это вещь, которая используется для достижения каких‑то политических целей. А с народом — нет, не было такого. Просто среди поляков у меня было не так много друзей. Хотя у меня был товарищ Анджей Ричард. Он был взрослее меня, и мы семьями общались, ходили друг к другу в гости. А так — шашлыки, рыбалка, всё было нормально с ребятами из Германии, из Чехословакии, с корейцами, с кубинцами. Вот, например, Роберт Фернандес, кубинец, который учился со мной, стал шеф-поваром в суперресторане. Он приходил ко мне на программу «Кулинарный поединок». Конечно, судьба всех разбросала. Но какие‑то отголоски то там, то здесь появляются. И с Украины ребята были, но никаких противоречий не было. У нас была прекрасная компания: все играли в футбол, висели на турниках, занимались спортом, учились, списывали, влюблялись. Была прекрасная школьная пора.
— Никому не было никакого дела до политики?
— Абсолютно. Мы это не обсуждали. Где‑то, может, разговоры и были, но мы дружили: радовались, убегали, покупали вино, дружили с девчонками. В футбол играли, в баскетбол. Ребята югославы прекрасно играли в баскетбол. Мы увлекались музыкой, ходили на концерты множества групп. Смотрели кино.
— По-русски все общались?
— Да, по-русски, и всё было нормально. Все неплохо знали и польский язык. Если нужно было, мы выходили и по-польски разговаривали. Я по сей день всё понимаю. Если два-три дня послушаю польское радио, то снова заговорю. Кстати, и военное училище у нас было многонациональным — там были ребята из Средней Азии, из Армении, Казахстана, Молдавии. Сейчас это уже отдельные страны, а тогда был большой Советский Союз. Мы учились все вместе, и разницы никакой не было. Эстонцы, конечно, тоже были. Никаких волнений по поводу национальности не было, мы все дружили. Все по-русски разговаривали. Поэтому никаких проблем в общении не было. Все вместе ходили на полигон, ездили на военные занятия. Овладевали военной профессией. У нас было очень много черчения. Но, как все обычные пацаны в 18 лет, бегали в самоволку, жарили картошку, брали масло в столовой, в баню все ходили вместе, в постирочную. Было весело. Я это время вспоминаю, как одно из самых лучших времен, прожитых мною. Поэтому всем таллинцам большой привет, десятая рота!
«Не имеет права рухнуть русский мир»
— После начала СВО в России стали много говорить о русском мире. В 2026‑м, кстати, как будто стали меньше об этом говорить. И всё же, есть ли у нас шанс вернуть ту атмосферу, о которой Вы сейчас рассказали? Что нам нужно сделать, чтобы возродить популярность русского языка, русской культуры, чтобы в других странах прекратили сносить памятники всему, что связано с Россией?
— Во-первых, нужно не изменять себе. Надо оставаться русскими до конца. Самими собой.
— Что значит быть русским для Вас?
Мы говорим о Родине, о малой родине, о том, что меня связывает с этой землёй, где я могу находиться и где я находиться не могу, что я здесь чувствую, что я для этого делаю, каким делом я занимаюсь и как я встроен в этот мир, который мы называем русским. Для меня все ребята, которые находятся на СВО — дагестанцы, чеченцы, калмыки, буряты, чуваши — это всё русские люди по духу и убеждению. Поэтому я думаю, что не должен рухнуть, не имеет права рухнуть русский мир. Мы достаточно мягкие люди. Часто нашу мягкость и добро принимают за слабость. Но это не так. Как вернуть назад?.. Была огромная страна многонациональная с разными республиками. Но случилась катастрофа. А теперь мы всё время говорим «западные партнёры». Нет, это предполагаемые противники. Так нас учили в военном училище. Надо к ним так и относиться. Если вы называете их предполагаемыми противниками, то всё становится на свои места. Конечно, там есть хорошие люди, но западная сторона отравлена русофобией. С ними трудно договариваться. Но там есть и замечательные люди, с которыми надо выстраивать дружеские, деловые, приятельские отношения. Надо делать усилия и выстраивать отношения, если это возможно. Но не забывать, что среди большой массы этих людей есть и предполагаемые противники. Не надо расслабляться, надо адекватно на всё смотреть. Надо внутри наводить порядок, внутри развиваться.
— А что надо делать внутри?
— Надо себя уважать. Нужно делать так, чтобы захотели прийти к нам и сесть с нами за один стол. Нам надо заняться самими собой. Наукой, образованием, литературой, искусством. Это те вещи, о которых я говорю и в которых я могу ориентироваться. Надо заняться экономикой. В конце концов, машины сделать хорошие.
— Да, было бы неплохо…
— Мы говорим сейчас о тех вещах, которые прямо лежат на поверхности. И каждый из нас об этом думает. Может, кто‑то молчит, а кто‑то громко об этом говорит. Но я говорю о том, что надо работать честно. К примеру, есть замечательная работа Станиславского, которая была написана в момент кризиса театра. Она называется «Караул!!!». Там есть 18 пунктов. Вот лишь некоторые из них: «Нечеловеческий труд режиссёров, отдающих артистам лучшие частицы своей артистической души, ценится только на словах, а не на деле». Дальше Станиславский говорит: «Художественная, административная, этическая и дисциплинарная стороны театра поддерживаются небольшой группой самоотверженных тружеников. Их силы и терпение истощаются». Так что с себя надо начинать. Всё очень просто. Театр — это срез общества и государства. В каком‑то смысле страна и есть театр. Так что великого Константина Сергеевича тут можно послушать.
— После начала СВО в России стали много говорить о русском мире. В 2026‑м, кстати, как будто стали меньше об этом говорить. И всё же, есть ли у нас шанс вернуть ту атмосферу, о которой Вы сейчас рассказали? Что нам нужно сделать, чтобы возродить популярность русского языка, русской культуры, чтобы в других странах прекратили сносить памятники всему, что связано с Россией?
— Во-первых, нужно не изменять себе. Надо оставаться русскими до конца. Самими собой.
— Что значит быть русским для Вас?
Мы говорим о Родине, о малой родине, о том, что меня связывает с этой землёй, где я могу находиться и где я находиться не могу, что я здесь чувствую, что я для этого делаю, каким делом я занимаюсь и как я встроен в этот мир, который мы называем русским. Для меня все ребята, которые находятся на СВО — дагестанцы, чеченцы, калмыки, буряты, чуваши — это всё русские люди по духу и убеждению. Поэтому я думаю, что не должен рухнуть, не имеет права рухнуть русский мир. Мы достаточно мягкие люди. Часто нашу мягкость и добро принимают за слабость. Но это не так. Как вернуть назад?.. Была огромная страна многонациональная с разными республиками. Но случилась катастрофа. А теперь мы всё время говорим «западные партнёры». Нет, это предполагаемые противники. Так нас учили в военном училище. Надо к ним так и относиться. Если вы называете их предполагаемыми противниками, то всё становится на свои места. Конечно, там есть хорошие люди, но западная сторона отравлена русофобией. С ними трудно договариваться. Но там есть и замечательные люди, с которыми надо выстраивать дружеские, деловые, приятельские отношения. Надо делать усилия и выстраивать отношения, если это возможно. Но не забывать, что среди большой массы этих людей есть и предполагаемые противники. Не надо расслабляться, надо адекватно на всё смотреть. Надо внутри наводить порядок, внутри развиваться.
— А что надо делать внутри?
— Надо себя уважать. Нужно делать так, чтобы захотели прийти к нам и сесть с нами за один стол. Нам надо заняться самими собой. Наукой, образованием, литературой, искусством. Это те вещи, о которых я говорю и в которых я могу ориентироваться. Надо заняться экономикой. В конце концов, машины сделать хорошие.
— Да, было бы неплохо…
— Мы говорим сейчас о тех вещах, которые прямо лежат на поверхности. И каждый из нас об этом думает. Может, кто‑то молчит, а кто‑то громко об этом говорит. Но я говорю о том, что надо работать честно. К примеру, есть замечательная работа Станиславского, которая была написана в момент кризиса театра. Она называется «Караул!!!». Там есть 18 пунктов. Вот лишь некоторые из них: «Нечеловеческий труд режиссёров, отдающих артистам лучшие частицы своей артистической души, ценится только на словах, а не на деле». Дальше Станиславский говорит: «Художественная, административная, этическая и дисциплинарная стороны театра поддерживаются небольшой группой самоотверженных тружеников. Их силы и терпение истощаются». Так что с себя надо начинать. Всё очень просто. Театр — это срез общества и государства. В каком‑то смысле страна и есть театр. Так что великого Константина Сергеевича тут можно послушать.
«Будто Гагарин снова полетел в космос»
— Вы были одним из тех, кто поддержал Крымскую весну и события на Донбассе. Вас начали жёстко критиковать за это. Повлияло ли это на Вас, заставило ли пересмотреть свои взгляды?
— Послушайте, ну всегда будут критиковать! Что же нам делать? Надо спокойно к этому относиться, держать удар и делать своё дело. Позиция моя никак не поменялась. Я русский человек, я живу здесь. Я был свидетелем всех крымских событий. Мы снимали там кино, когда была полная блокада, когда отключили весь свет, воду. Я находился там, изнутри всё видел, как люди к этому относятся. Кто‑то говорит, что «нет, это был неправильный референдум». Да нет, ребята, это народ поднялся и сказал: «Нет, не хотим!». Вот и всё. Я разговаривал с людьми, приходил к ним. Однажды ехал с водителем, взрослым человеком, и спросил, какое у него впечатление после референдума. Он говорит: «У меня такое ощущение было, будто Гагарин снова полетел в космос».
— Новый мир для него открылся, новая эра.
— Новый мир, новая история, возвращение домой. Поэтому я как относился, так и отношусь.
— Вы дважды, в 2018 и 2024 годах, становились доверенным лицом Владимира Владимировича Путина на президентских выборах. Что входило в Ваши обязанности?
— Мы представляем первое лицо государства, человека, от которого зависит вся внешняя и внутренняя политика. Мы должны понимать, что на нас ответственность личная по этому вопросу. Я участвовал в дебатах, приходил на круглые столы, встречался с людьми, мы разговаривали, посещали разные собрания. Это была предвыборная кампания. Мы медийные люди, наше появление — это тоже работа. Поэтому соответствовать первому лицу государства, поддерживать его в его предвыборной кампании — самое главное.
— Этот статус как‑то накладывает отпечаток на кинокарьеру? К примеру, приносят Вам дурацкий сценарий, Вы его читаете и говорите: «Я в таком участвовать не могу, я доверенное лицо Путина».
— Мы пытаемся разбираться. Приходят разные сценарии. Конечно, не творческую работу мы не берём. Мы участвуем в картинах и спектаклях, нам интересных в творческом плане. Наверное, это первая причина, почему мы участвуем в том или ином проекте. И это не зависит от того, представлял ты президента или нет. Есть творческие амбиции, пожелания и роли, которые ты хотел бы сыграть. Это самый главный критерий для выбора работы.
— Вы были одним из тех, кто поддержал Крымскую весну и события на Донбассе. Вас начали жёстко критиковать за это. Повлияло ли это на Вас, заставило ли пересмотреть свои взгляды?
— Послушайте, ну всегда будут критиковать! Что же нам делать? Надо спокойно к этому относиться, держать удар и делать своё дело. Позиция моя никак не поменялась. Я русский человек, я живу здесь. Я был свидетелем всех крымских событий. Мы снимали там кино, когда была полная блокада, когда отключили весь свет, воду. Я находился там, изнутри всё видел, как люди к этому относятся. Кто‑то говорит, что «нет, это был неправильный референдум». Да нет, ребята, это народ поднялся и сказал: «Нет, не хотим!». Вот и всё. Я разговаривал с людьми, приходил к ним. Однажды ехал с водителем, взрослым человеком, и спросил, какое у него впечатление после референдума. Он говорит: «У меня такое ощущение было, будто Гагарин снова полетел в космос».
— Новый мир для него открылся, новая эра.
— Новый мир, новая история, возвращение домой. Поэтому я как относился, так и отношусь.
— Вы дважды, в 2018 и 2024 годах, становились доверенным лицом Владимира Владимировича Путина на президентских выборах. Что входило в Ваши обязанности?
— Мы представляем первое лицо государства, человека, от которого зависит вся внешняя и внутренняя политика. Мы должны понимать, что на нас ответственность личная по этому вопросу. Я участвовал в дебатах, приходил на круглые столы, встречался с людьми, мы разговаривали, посещали разные собрания. Это была предвыборная кампания. Мы медийные люди, наше появление — это тоже работа. Поэтому соответствовать первому лицу государства, поддерживать его в его предвыборной кампании — самое главное.
— Этот статус как‑то накладывает отпечаток на кинокарьеру? К примеру, приносят Вам дурацкий сценарий, Вы его читаете и говорите: «Я в таком участвовать не могу, я доверенное лицо Путина».
— Мы пытаемся разбираться. Приходят разные сценарии. Конечно, не творческую работу мы не берём. Мы участвуем в картинах и спектаклях, нам интересных в творческом плане. Наверное, это первая причина, почему мы участвуем в том или ином проекте. И это не зависит от того, представлял ты президента или нет. Есть творческие амбиции, пожелания и роли, которые ты хотел бы сыграть. Это самый главный критерий для выбора работы.
«Мих, нет большой роли»
— С учётом Вашего опыта, не хотите ли снова занять режиссёрское кресло? И, если да, как Вы теперь будете работать: будете диктатором или нет?
— Нет, только совместное сотрудничество. Я уже такой старый (смеётся — прим. ред.), у меня примерно 200 картин. Когда замечательный режиссёр Сергей Владимирович Урсуляк снимал «Одесский пароход», он позвонил мне и говорит: «Мих, нет большой роли, сыграешь вот такую?» Я говорю: «Сергей Владимирович, какой разговор?»…Это хорошо, когда артисты приходят и говорят: «У меня есть идея». Это тоже аккуратно надо делать, но многие режиссёры соглашаются, потому что не всё видно сразу. Когда есть поиск, это приятно. А когда поиска нет, когда только жёсткая диктатура, это сложно. Но это тоже путь. В общем, нужен поиск. Поиск истины, творчества, поиск Бога. Это основные вещи, куда должен двигаться режиссёр, артист и просто человек.
— Вспомните момент, когда Вам позвонил Карен Шахназаров и предложил сыграть Гиляровского в сериале «Хитровка. Знак четырёх». Я просто пытаюсь представить себе Ваши эмоции, когда звонит режиссёр и начинает вкратце описывать свою идею: вот он взял повесть Конан Дойля, переместил события из Лондона в Москву на Хитровку, вместо Холмса и Ватсона появились Гиляровский и Станиславский. В моменте это звучит как «сны при температуре 40». Как Вы на это отреагировали?
— Мне было приятно, что Карен Георгиевич мне позвонил и пригласил на эту роль. Это большой режиссёр, большой мастер, фильмы которого я смотрел ещё в молодости. Он меня пригласил, и я был счастлив. Мы замечательно поработали. Теперь про Гиляровского. Мы знаем, что он по Хитровке водил эти самые экскурсии. Знаем, что он человек уважаемый, «дядя Гиляй». Все его знали. Гипотетически могло такое произойти? Могло. Когда мне предложили эту роль, это было счастье. Тем более Гиляровский, «Москва и москвичи». Мне нравятся такие озорные исторические вещи. Это вообще могла бы быть история с продолжением.
— В «Хитровке» у Вас был отличный дуэт с Константином Крюковым, который сыграл молодого Станиславского. А кто для Вас идеальный партнёр по съёмочной площадке?
— С Костей Крюковым мы замечательно отработали. Если предложат, ещё раз с удовольствием с ним сыграю. А в театре — идеальные партнёры для меня все те, с кем я выпускался. Константин Юрьевич Хабенский, Михаил Николаевич Трухин, Андрюша Зибров. Ребята, с которыми мы выпустили «В ожидании Годо» режиссёра Юрия Николаевича Бутусова, «Гамлет», «Смерть Тарелкина», «Калигула», «Клоп». Это спектакли, которые уже оставили след в театральной жизни Санкт-Петербурга, Москвы, да и всей страны. Наверное, это идеальные партнёры, потому что было сыграно много спектаклей. Мы понимали друг друга на сцене с полуслова. Это было прекрасно и замечательно. Может быть, мы ещё соберёмся и что‑нибудь сыграем. Мы общаемся, мы разговариваем, мы встречаемся. Дай Бог, мы снова встретимся на театральных подмостках и в кино. У меня было, конечно, колоссальное впечатление, когда я встретился с Володей Машковым. Для меня он был мощным маяком. И я много у него «украл» потом из того, что он делал. Но это в нашей профессии дозволительно.
— Машков осознавал, что вы срисовываете с него?
— Он абсолютно щедро дарил всё. Вот это те люди, с которыми я с удовольствием встречаюсь на площадке. Но есть много молодых артистов, с которыми прекрасно работать: Зоя Бербер, Кирилл Кяро. Сейчас, к примеру, много разговоров про Никиту Кологривого. Он прекрасный, замечательный! Очень тонкий и артист, и человек, очень уважительный. Он меня называет дядя Миша, я его Никиша. Сейчас мы снимаем картину про Юрия Хоя, лидера группы «Сектор Газа». Режиссёр фильма — Владимир Щегольков. Никита играет Хоя, а я его директора, Привалова. У нас прекрасные отношения, замечательная творческая атмосфера, какие‑то шутки, разговоры, тонкая работа. Всё это замечательно.
— С учётом Вашего опыта, не хотите ли снова занять режиссёрское кресло? И, если да, как Вы теперь будете работать: будете диктатором или нет?
— Нет, только совместное сотрудничество. Я уже такой старый (смеётся — прим. ред.), у меня примерно 200 картин. Когда замечательный режиссёр Сергей Владимирович Урсуляк снимал «Одесский пароход», он позвонил мне и говорит: «Мих, нет большой роли, сыграешь вот такую?» Я говорю: «Сергей Владимирович, какой разговор?»…Это хорошо, когда артисты приходят и говорят: «У меня есть идея». Это тоже аккуратно надо делать, но многие режиссёры соглашаются, потому что не всё видно сразу. Когда есть поиск, это приятно. А когда поиска нет, когда только жёсткая диктатура, это сложно. Но это тоже путь. В общем, нужен поиск. Поиск истины, творчества, поиск Бога. Это основные вещи, куда должен двигаться режиссёр, артист и просто человек.
— Вспомните момент, когда Вам позвонил Карен Шахназаров и предложил сыграть Гиляровского в сериале «Хитровка. Знак четырёх». Я просто пытаюсь представить себе Ваши эмоции, когда звонит режиссёр и начинает вкратце описывать свою идею: вот он взял повесть Конан Дойля, переместил события из Лондона в Москву на Хитровку, вместо Холмса и Ватсона появились Гиляровский и Станиславский. В моменте это звучит как «сны при температуре 40». Как Вы на это отреагировали?
— Мне было приятно, что Карен Георгиевич мне позвонил и пригласил на эту роль. Это большой режиссёр, большой мастер, фильмы которого я смотрел ещё в молодости. Он меня пригласил, и я был счастлив. Мы замечательно поработали. Теперь про Гиляровского. Мы знаем, что он по Хитровке водил эти самые экскурсии. Знаем, что он человек уважаемый, «дядя Гиляй». Все его знали. Гипотетически могло такое произойти? Могло. Когда мне предложили эту роль, это было счастье. Тем более Гиляровский, «Москва и москвичи». Мне нравятся такие озорные исторические вещи. Это вообще могла бы быть история с продолжением.
— В «Хитровке» у Вас был отличный дуэт с Константином Крюковым, который сыграл молодого Станиславского. А кто для Вас идеальный партнёр по съёмочной площадке?
— С Костей Крюковым мы замечательно отработали. Если предложат, ещё раз с удовольствием с ним сыграю. А в театре — идеальные партнёры для меня все те, с кем я выпускался. Константин Юрьевич Хабенский, Михаил Николаевич Трухин, Андрюша Зибров. Ребята, с которыми мы выпустили «В ожидании Годо» режиссёра Юрия Николаевича Бутусова, «Гамлет», «Смерть Тарелкина», «Калигула», «Клоп». Это спектакли, которые уже оставили след в театральной жизни Санкт-Петербурга, Москвы, да и всей страны. Наверное, это идеальные партнёры, потому что было сыграно много спектаклей. Мы понимали друг друга на сцене с полуслова. Это было прекрасно и замечательно. Может быть, мы ещё соберёмся и что‑нибудь сыграем. Мы общаемся, мы разговариваем, мы встречаемся. Дай Бог, мы снова встретимся на театральных подмостках и в кино. У меня было, конечно, колоссальное впечатление, когда я встретился с Володей Машковым. Для меня он был мощным маяком. И я много у него «украл» потом из того, что он делал. Но это в нашей профессии дозволительно.
— Машков осознавал, что вы срисовываете с него?
— Он абсолютно щедро дарил всё. Вот это те люди, с которыми я с удовольствием встречаюсь на площадке. Но есть много молодых артистов, с которыми прекрасно работать: Зоя Бербер, Кирилл Кяро. Сейчас, к примеру, много разговоров про Никиту Кологривого. Он прекрасный, замечательный! Очень тонкий и артист, и человек, очень уважительный. Он меня называет дядя Миша, я его Никиша. Сейчас мы снимаем картину про Юрия Хоя, лидера группы «Сектор Газа». Режиссёр фильма — Владимир Щегольков. Никита играет Хоя, а я его директора, Привалова. У нас прекрасные отношения, замечательная творческая атмосфера, какие‑то шутки, разговоры, тонкая работа. Всё это замечательно.
«С Господом тоже надо работать»
— Есть один факт из Вашей биографии, который почему‑то ускользает из Ваших многочисленных интервью и неизвестен широкой публике. Я говорю о Вашей любви к самолётам времён Великой Отечественной войны. Почему Вас увлекла эта тема?
— Не скажешь, что это увлечение именно самолётами. У меня большой интерес к истории Второй мировой войны и тому, что там происходило. Мы по книге Владимира Мединского «Война и мифы» сделали серию документальных фильмов. История меня захватывает, мне это интересно, потому что только из моей деревни, где родился мой отец, 17 человек с моей фамилией не вернулись с войны. 17 человек! Это же величайшая трагедия. Дед мой тоже не вернулся, погиб, как раз освобождая Польшу. Поэтому меня всё время тревожит, почему это произошло, причины, следствия, выводы. Опять же, коалиция союзников: почему так они переменились буквально сразу же после окончания войны? Главное, что это история, которая неотрывно связана с нашим сегодняшним днём.
— Когда Черчилль 9 мая 1945 года поднимал бокал «за здоровье великого Сталина», — это был его тост, — на столе у него уже лежал план операции «Немыслимое». Как Вам кажется, вот эта двойственность стратегии союзников: помогать Советскому Союзу, чтобы потом его стратегически ослабить, — была связана с недостатком нашего прагматизма? Мы слишком доверчивы?
— К сожалению или к счастью, да, мы такие. Страна наша огромна, и мы считаем, что будет ещё предел какой‑то, а дальше, ещё предел. Опять же, мы живём в надежде, что Господь напрямую управляет нашей территорией, нашей страной.
— Если так, то, получается, людям можно особо и не вмешиваться?
— Нет, людям нужно всё время работать, и с Господом тоже надо работать. Попробуйте-ка. Кажется, что это легко. Надо работать, надо душу свою положить на алтарь, чтобы быть в вере. Как работать надо? Это не "пришёл, попросил, помолился". Так не выходит. Всегда нужна внутренняя работа. Это сложная работа.
— Есть один факт из Вашей биографии, который почему‑то ускользает из Ваших многочисленных интервью и неизвестен широкой публике. Я говорю о Вашей любви к самолётам времён Великой Отечественной войны. Почему Вас увлекла эта тема?
— Не скажешь, что это увлечение именно самолётами. У меня большой интерес к истории Второй мировой войны и тому, что там происходило. Мы по книге Владимира Мединского «Война и мифы» сделали серию документальных фильмов. История меня захватывает, мне это интересно, потому что только из моей деревни, где родился мой отец, 17 человек с моей фамилией не вернулись с войны. 17 человек! Это же величайшая трагедия. Дед мой тоже не вернулся, погиб, как раз освобождая Польшу. Поэтому меня всё время тревожит, почему это произошло, причины, следствия, выводы. Опять же, коалиция союзников: почему так они переменились буквально сразу же после окончания войны? Главное, что это история, которая неотрывно связана с нашим сегодняшним днём.
— Когда Черчилль 9 мая 1945 года поднимал бокал «за здоровье великого Сталина», — это был его тост, — на столе у него уже лежал план операции «Немыслимое». Как Вам кажется, вот эта двойственность стратегии союзников: помогать Советскому Союзу, чтобы потом его стратегически ослабить, — была связана с недостатком нашего прагматизма? Мы слишком доверчивы?
— К сожалению или к счастью, да, мы такие. Страна наша огромна, и мы считаем, что будет ещё предел какой‑то, а дальше, ещё предел. Опять же, мы живём в надежде, что Господь напрямую управляет нашей территорией, нашей страной.
— Если так, то, получается, людям можно особо и не вмешиваться?
— Нет, людям нужно всё время работать, и с Господом тоже надо работать. Попробуйте-ка. Кажется, что это легко. Надо работать, надо душу свою положить на алтарь, чтобы быть в вере. Как работать надо? Это не "пришёл, попросил, помолился". Так не выходит. Всегда нужна внутренняя работа. Это сложная работа.
— Вы многодетный отец. Сейчас тема демографии в нашей стране практически во главе угла. Но вот что любопытно: совсем недавно вышло одно исследование, результаты которого показали, что «зумеры» стали первым поколением, которое демонстрирует более низкие когнитивные способности, чем их родители. Как вы считаете, это молодёжь у нас действительно глупеет? Может быть, мы в 90‑х ошиблись с воспитанием?
— Есть исследование такое, что каждое последующее поколение менее приспособлено к жизни, чем предыдущее. Оно не глупее, не умнее, просто менее приспособлено. Почему? Развитие прогресса. Большие города. Оторванность от земли. Вот вы корову доить умеете?
— Нет. Но траву косить умею.
— Уже хорошо. Но вы и не представляете поколение зумеров. Сейчас никто из них не знает, как рыбу достать, как костёр развести. Мы так оторвались от земли! Практически половина населения нашей страны сосредоточена в европейской части, в больших городах. Надо уходить на землю. Должна быть какая‑то государственная поддержка. Сейчас говорят: давайте расселять, давайте строить малые города, в Сибири строить, давайте на землю уходить. Прекрасная история. Может быть, появится в таблице Менделеева тот нулевой элемент «ньютоний». Может быть, мы пересмотрим всё то, что говорила нам наука. Может быть, мы поймём, что магнитные поля планеты действуют на нас с огромной силой, и надо по земле босиком ходить. Нужно сохранить её для следующих поколений.
— Есть такое расхожее мнение, что каждые последующие роды женщину омолаживают. Но по моим наблюдениям, с рождением каждого последующего ребёнка как будто бы моложе внутренне, эмоционально становится как раз мужчина. Это действительно так?
— Мы вообще в детей превращаемся, это 100%. Мы из детей‑то и не выходим. Первые просто 50 лет подростку тяжело.
— Вот почему говорят, что первые 40 лет детства для мужчины самые тяжелые?
— Да, первые 40, а то и 50 детства — тяжеловато.
— Как мотивировать нашу молодёжь создавать семьи, рожать детей? Конечно, очень просто сказать: «Будьте богатыми».
— Когда у меня рождались дети, я не был богатым. Это была страсть, любовь, это что‑то было другое, но не богатство. Не было никаких условий, ничего не было, но была любовь.
— А как сделать так, чтобы она была?
— Иногда, а может, и всегда, нужно обратиться к Создателю. Надо истово верить и молиться, чтобы в жизни была любовь. А дальше она всё сама раскроет. И опять же нужно, как я уже сказал, быть ближе к земле, ближе к природе. Босиком по траве.
— Есть исследование такое, что каждое последующее поколение менее приспособлено к жизни, чем предыдущее. Оно не глупее, не умнее, просто менее приспособлено. Почему? Развитие прогресса. Большие города. Оторванность от земли. Вот вы корову доить умеете?
— Нет. Но траву косить умею.
— Уже хорошо. Но вы и не представляете поколение зумеров. Сейчас никто из них не знает, как рыбу достать, как костёр развести. Мы так оторвались от земли! Практически половина населения нашей страны сосредоточена в европейской части, в больших городах. Надо уходить на землю. Должна быть какая‑то государственная поддержка. Сейчас говорят: давайте расселять, давайте строить малые города, в Сибири строить, давайте на землю уходить. Прекрасная история. Может быть, появится в таблице Менделеева тот нулевой элемент «ньютоний». Может быть, мы пересмотрим всё то, что говорила нам наука. Может быть, мы поймём, что магнитные поля планеты действуют на нас с огромной силой, и надо по земле босиком ходить. Нужно сохранить её для следующих поколений.
— Есть такое расхожее мнение, что каждые последующие роды женщину омолаживают. Но по моим наблюдениям, с рождением каждого последующего ребёнка как будто бы моложе внутренне, эмоционально становится как раз мужчина. Это действительно так?
— Мы вообще в детей превращаемся, это 100%. Мы из детей‑то и не выходим. Первые просто 50 лет подростку тяжело.
— Вот почему говорят, что первые 40 лет детства для мужчины самые тяжелые?
— Да, первые 40, а то и 50 детства — тяжеловато.
— Как мотивировать нашу молодёжь создавать семьи, рожать детей? Конечно, очень просто сказать: «Будьте богатыми».
— Когда у меня рождались дети, я не был богатым. Это была страсть, любовь, это что‑то было другое, но не богатство. Не было никаких условий, ничего не было, но была любовь.
— А как сделать так, чтобы она была?
— Иногда, а может, и всегда, нужно обратиться к Создателю. Надо истово верить и молиться, чтобы в жизни была любовь. А дальше она всё сама раскроет. И опять же нужно, как я уже сказал, быть ближе к земле, ближе к природе. Босиком по траве.
Беседу вела Татьяна Антонова
