ЕВА и НЕБЕСНАЯ КОРОВА

Аллан Ранну
Родился в 1958 году в Москве. Школу закончил в Таллине. Дальше биофак МГУ. Живописи учился с детства, с шести лет, в мастерской у таллинского живописца — средневековый вариант ученика и подмастерья. Далее пару лет изучал монгольско- тибетскую настенную живопись, ещё в течение полутора лет учился персидской миниатюре в Самарканде.
Вся жизнь нашей семьи была в той или иной степени связана с Востоком. Мой дед Алексей Тереножкин был археологом — раскапывал Хорезмское царство, Афрасиаб (древний Самарканд), мама работала историком и археологом в Туве, я и сам с детства мотался по экспедициям. Первый раз увидев Памир с севера, я очень остро почувствовал, что это северная граница гигантской горной страны, на юге заканчивающейся Индией. Так что Восток для меня не экзотика, а просто жизнь.

Иногда в Москве в начале осени бывает ясная и тёплая погода, с оранжевыми закатами и ветром, поднимающим тучи пыли. Этот ветер прилетает с Востока, из пустынь Средней Азии и Ирана.

От Венгрии до Алтая и Саян тянется полоса степей, которая с севера переходит в бескрайние леса, а на юге граничит с песками и горами, за которыми находятся центры древнейших цивилизаций Китая, Индии и Междуречья.

Так сложилось, что преимущественное направление ветров у нас с запада, и в течение столетий нам казалось, что всё новое приходит к нам тоже оттуда. Мы забываем о роли Великой Степи в развитии европейской цивилизации, о том, откуда мы пришли в Европу и где находилась земля наших предков.

Ещё пять тысяч лет назад на Южном Урале сформировалась культура, получившая название «Страна городов». Многие слышали о раскопках в Аркаиме, где были найдены укреплённые поселения, имевшие кольцевую структуру, медные рудники и металлургическое производство. Именно там развивалась культура боевых колесниц и закладывались глубинные основы мировоззрения, общего для всех индоевропейских народов. Отсюда наши предки отправились в путь до Индии и Британии. Волны переселенцев с Южного Урала и Поволжья создали великие цивилизации древности: Античную, Персидскую и Индийскую.

Просторы Великой степи были дорогой, связывающей Восток и Запад, по этой степи проносились орды кочевников, наводя ужас на земледельцев, а потом оседали далеко на Юге или на Западе, и сами становились жертвами следующей волны завоевателей. По этим же степным дорогам проходил Великий Шёлковый Путь. Здесь всегда кипел котёл, в котором перемешивались народы, идей и технологии. Отсюда до сих пор начинаются дороги на Запад, Юг и Восток.

Вся жизнь моей семьи в той или иной степени была связана с Азией. Дедушка раскапывал древние города Хорезмского царства, много лет отдал изучению археологии Самарканда и Пенджикента. И для меня Восток никогда не был экзотикой, а был пусть и очень интересной, и захватывающей, но нормой жизни.

В советское время мы были изолированы от Большого мира, но наша страна была настолько огромна и разнообразна, что большой несвободы я, по крайней мере, не чувствовал. Мой интерес к культурам Азии вполне находил себе пищу, но всё равно хотелось большего, границы страны казались границами мироздания. Я смотрел на фотографии Тибета, Гималаев, даже на журнал «Китай», как на фотографии обратной стороны Луны. Я знал, что мой шанс попасть туда ничтожен. Я помню, как в Самарканде меня поразило осознание того, что предгорья Памира, которые видны к югу от города, — это северная граница огромной горной страны, южный склон которой находится в Индии. Или как рано утром с перевала на Тянь Шане видна далёкая голубая цепочка гор Куньлуня, за которыми начинался Тибет.

Прошло много лет, Советский Союз исчез с карты мира, и однажды я сидел на границе Мустанга, к северу от Гималаев и созерцал пейзаж, тот самый, который когда‑то увидел на картинке в книге, купленной в букинистическом магазине в Москве. Сидел и не верил, что это на самом деле, наяву, а не во сне. Потом мне довелось исходить пешком чуть не все Гималаи, посетить затерянные на границе с Тибетом крошечные княжества, увидеть родину Будды и обители Шивы. Но этот миг невозможно забыть.

Сама способность воспринимать, осознавать, чувствовать и анализировать заложена в нашей природе. Как говорили древние, что внутри, то и снаружи… При исследовании и постижении окружающего мира внешнее и внутреннее гармонизируется, и преграда исчезает.

В основном я занимаюсь живописью, но природа и мир вокруг настолько изменчивы и непостоянны, что не всё успеваешь нарисовать. На помощь приходит фотография, которая способна зафиксировать мимолётные состояния, подобные вспышкам света в темноте, и для меня из этих кадров складываются сюжеты, объединённые пространствами Востока и ветром Азии, дующим и у нас в те дни, когда в Москве закаты становятся оранжевыми. Картины как повести или даже как романы, а фотографии сродни хокку и танка.

***

Я учился живописи (европейской) частным образом с шести до семнадцати лет, будучи подмастерьем в мастерской у художника и преподавателя живописи. После этого мне довелось изучать персидскую миниатюру в Самарканде и тибетско- монгольскую живопись и фреску в Бурятии и Монголии. Но в силу юного возраста и немалой доли экстремизма меня тянуло к совершенно махровому сюрреализму. Немало времени и внимания я уделял и прочим течениям модернизма и постмодернизма, — до тех пор, пока не понял, что всё это — просто перебирание поверхностных архетипов, беготня по кругу, дурная бесконечность. Какая‑то пелена отделяла восприятие от постижения сущностей — отчуждение нарастало, и я буквально заболел. Счастливый случай привёл меня в Среднюю Азию, где краски жизни, ритмы, гармонии оказались совсем другими. Я увидел потрясающие объекты, которые ломали пространство и привычную композицию восприятия. Это и совершенные в своей метафизической оголённости пустыни и горы, ломающие горизонт и прорывающиеся к небу, и, самое главное, — беспощадный свет. Не тот тёплый вечерний предзакатный, который мы видим на всех ориенталистских произведениях девятнадцатого века, а тот летний, дневной, от которого не существует тени, от которого не спрятаться.

Мир оказался непридуманным и очень интересным. Я понял, что все ритмы, все формы, которые мы с трудом извлекаем из глубин подсознания, уже существуют в окружающем пространстве, и, мало того, там есть много такого, чего мы и вообразить себе не можем. И живопись как нельзя лучше приспособлена, чтобы постигать и изучать это великолепие.

ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК…

В последнее время у нас наметился значительный поворот на восток. Но вот вопрос: понимает ли наше образованное сообщество, с кем мы будем иметь дело. С восемнадцатого века и науки, и политические практики происходят для нас из Европы, и как рыба воды не замечает, так и культурное сословие в России является стихийными западниками. К примеру, восприятие Византии редко выходит за рамки, заданные Гиббоном. Что же касается понимания Востока, то тут беда. У Лескова в одном из романов о социал- демократах есть такой эпизод: каким‑то образом в среду революционеров затесался китаец, который всё пытается выяснить, чего, собственно, эта публика добивается. Когда гостя с Востока посвятили во все смыслы «борьбы», тот ответил, что такое было в Китае в глубокой древности. Над китайцем посмеялись — что он понимает в революционной борьбе! Но им всем было невдомёк, что история Китая настолько многомерна, что на самом деле там не раз случались исторические эпизоды, подобные тем, о которых рассказывали народовольцы.

Человек — мера всех вещей. Я в течение многих лет безуспешно пытался выяснить у людей, занимающихся общественными науками, от какого образа человека они отталкиваются. В современных социальных науках этот вопрос не принято задавать, человек — категория юридическая, то есть человек является элементом чисто юридического механизма. Грустно это. Куда делись «Образ и Подобие Божье»?

В разных культурах, мало того что разные модели человека, так ещё и совершенно разное мировосприятие, видение мира. В авраамических культурах человек отделён от окружающего пространства, от природы, человек, освободившись от влияния «природных духов», отрывался от корней.

Конечно, это дало невероятный импульс материальному развитию и привело к возникновению науки как инструмента внешнего познания и преобразования мира. Но отсюда же и экзистенциальное отчуждение, и провал в одиночество, поскольку механистическое картезианское восприятие перестало в своём развитии нуждаться в идее Бога. Очень многие понятия в восточных культурах при внешней узнаваемости имеют совсем иной смысл, не тот, что мы подозреваем. Это почти как у Пелевина в «Чапаеве и Пустоте»: «Слова те же, и музыка та же, но смысл другой».

Приведу несколько примеров. Вот вроде всем известно, что основой буддийской доктрины является избавление от страданий, на санскрите используется термин «дукха». Но это не совсем страдание, это скорее «надоело» или «обрыдло», то есть речь идёт об избавлении или выходе за пределы дурной бесконечности, спасения от некоего «дня сурка». Или когда мы говорим об индийской философии, то переводим слово «даршана» как «философия», хотя это просто описание мира с высоты той или иной стадии духовного развития. Надо иметь в виду, что авраамические культуры в основе своей крайне дуалистичны, в то время как и даосизм, и ведическая традиция совершенно диалектичны. Если для нас чёрное — есть чёрное, а белое — есть белое, то для китайцев в чёрном содержится зачаток белого, а в белом — чёрного, а для индусов что чёрное, что белое, и то и другое — иллюзия и продукт нашего искажённого восприятия.

Нам в жизни не догадаться, что у японцев центр речи и центр восприятия природных звуков — один и тот же, в то время как у носителей других языков эти центры — разные, и даже находятся в разных полушариях головного мозга, И это не генетическое свой ство, а именно свой ство самого языка. Так что для японцев шум ветра или журчание ручья на самом деле сродни человеческой речи. И таких примеров разницы восприятия можно привести огромное количество. И конечно, в японской культуре преобладает доминирование эстетики над этикой. Это видно из эстетизации даже самых крайних проявлений человеческого поведения.

Но, наверное, нам важнее научиться понимать политический язык, чтобы не попадать в неудобные ситуации. Вот, к примеру, маоистская доктрина: нам кажется, что Мао Цзэдун был крайне левым марксистом. На самом деле, великий кормчий был последователем философа Ли Сы и императора Цинь Шихуанди, живших в III веке до нашей эры и, по существу, создавших единое китайское государство. Да, внешняя упаковка маоизма напоминает марксизм, но это все‑таки другое. В Китае задача человека — следовать или Дао (пути естественности), или социальным нормам «благородного» мужа согласно конфуцианской доктрине. И казалось бы, эти пути противоречат друг другу, но на самом деле одно без другого не существует. Такая вот диалектика. И, конечно, надо понимать, что непрерывность китайского исторического опыта — минимум 4 000 лет письменной истории, если не больше. До монгольского завоевания в Китае в течение 1600 лет существовал аналог наших учебных заведений государственного управления. В Китае общество сословное, социальным лифтом что сегодня, что в древности служил уровень образования. Учащийся лет до двадцати толком не может читать классическую литературу и изучать сложные доктрины просто потому, что он не знает достаточного количества иероглифов. Если обыватель ограничивается средним образованием, то ему серьёзной карьеры уже не видать. В Индии же, хотя варны (касты) вроде как отменены, всё равно в общем восприятии они сохраняются. Член каждой варны должен следовать своей дхарме (закону), чтобы считаться достойным членом общества. Даже коммунисты Индии из варны брахманов или кшатриев ведут себя с представителями других сословий точно так же, как и их далёкие предки, не замечая, что это находится в полном противоречии с учением марксизма-ленинизма.

Каждая из культур, которые соседствуют с нами, — это целые вселенные, которые мы упустили, находясь в плену европоцентризма. Да, Европа была последние 500 лет великолепна. Но своими успехами она обязана такому инструменту, как научный метод познания. Сегодня этот инструмент доступен всем, и это преимущество осталось в прошлом, а вот культурные и духовные практики, что наши собственные, что наших соседей, никуда не делись, и мы обречены их изучать и находить пути гармоничного восприятия друг друга. Подозреваю, что это задача на столетия, но деваться некуда.

***

Каждое поколение открывает землю заново. С детства каждый раз, как только в книгах или по телевизору упоминалась какая‑ нибудь неизвестная мне географическая точка, я открывал атлас, чтобы найти на карте это место. Когда советский человек читал: «Далеко, далеко на озере Чад…», взору его рисовалось нечто подобное картинам таможенника Руссо или обложкам глянцевых туристических журналов. В действительности окрестности этого озера представляют собой горячую, плоскую полупустыню, скорее схожую с безвоздушными видениями Дали. Пигмеи, живущие в дождевых лесах, ничего не понимают в пространственной перспективе, их мир плоский как ковёр, для индейцев северо- западного побережья Северной Америки мир делился только на север и юг, без запада и востока. Таких примеров восприятия пространства не счесть, и если сюда добавить восприятие и другими органами чувств, то мы получаем ключик к пониманию или, лучше сказать, переживанию малознакомых культур. Если хочешь узнать, что такое шаманизм, стань шаманом на время, или хотя бы поживи в той же среде, подыши тем же воздухом. Если хочешь открыть тайны тибетского буддизма, пропусти сквозь себя ледяные ветра этой высокогорной пустыни. Хочешь узнать Индию, позволь себе увидеть мир, заливаемый муссонными дождями, и тогда ты сможешь увидеть драконов в небе Китая и персидские узоры в ветвях цветущего персика.

Ведь мы живём в окружении великих культур, и представления о том, что Индия, Тибет или Шри- Ланка находятся чуть ли не на том свете, неверны. А определившись с соседями, близкими и дальними, осознав своё место в мире, мы сможем обрести точку опоры и, оттолкнувшись от неё, начать движение дальше. Конечно, в разных областях это происходит уже и сейчас, наука и бизнес не дремлют, но для меня важно ощутить единство и многообразие этого пространства — Индии, Тибета, Китая, Средней Азии и России — через собственное восприятие и отразить в виде картин, фильмов, фотографий.