Книга, которая выйдет в апреле 2026 года, показывает Кейнса не как строгого экономиста, а как человека, чья личная история тесно переплетена с судьбой Европы. Его роман с Лидией Лопоковой становится фоном для появления идей, которые изменили финансовую систему XX века
Джон Мейнард Кейнс не был атлетичным человеком. И, хоть прослыл заядлым энергичным спорщиком, его физическое здоровье оставляло желать лучшего.
Он перерабатывал, не занимался спортом и постоянно простужался. В первое воскресенье августа 1914 года Кейнсу было тридцать один. Почти всю жизнь он провёл в Кембридже, где, как и его отец, занимал незначительную академическую должность. В выходные дни его друг и наставник Бертран Рассел привык видеть молодого человека, зарывшимся в бумаги. А чтобы расслабиться в минуты крайнего беспокойства, Кейнс гулял по Большому двору Тринити- колледжа. Здесь он любовался средневековыми башнями Королевских ворот, парящими окнами готической часовни, построенной при королеве Елизавете, и фонтаном из того времени, когда Уильям Шекспир написал «Гамлета». Кейнс наслаждался традицией и созерцанием.
Он идеально подходил для жизни в старинном университетском городке.
Но в тот полдень Кейнс не гулял. Он бежал по обветренным плитам мимо пышных, коротко подстриженных зелёных лужаек. Рассел остановил друга, чтобы узнать, в чём дело. И тот резко, с волнением ответил, что ему срочно нужно попасть в Лондон. «Почему бы тебе не поехать на поезде?» — предложил Рассел.
«Нет времени», — ответил Кейнс и поспешил дальше.
Ещё более любопытные события маячили впереди. Кейнс покинул двор и подошёл к мотоциклу мужа своей сестры — Вивиена Хилла. Кейнс, чей рост составлял почти шесть футов семь дюймов, сложил длинные ноги в коляску, и они вдвоём проделали путь в шестьдесят миль до столицы. Это безумное путешествие изменило судьбу Британской империи.
К тому моменту в Англии уже пятый день царил жесточайший финансовый кризис в истории. Он грозил уничтожить экономику страны. А национальные лидеры в это время решали самый важный дипломатический вопрос поколения: вступать ли в разгорающуюся на европейском континенте вой ну. И, хотя никто из внешнеполитических и экономических экспертов в Лондоне ещё не осознавал этого, финансовая система, питавшая Европу последние полвека, подошла к внезапному и катастрофическому концу.
После окончания франко- прусской вой ны в 1871 году крупнейшие мировые державы и многие второстепенные игроки оказались в зависимости от сложных международных торговых соглашений. Эти соглашения были заключены, чтобы обеспечить граждан всем необходимым — от продуктов питания до техники. Царила эпоха показного процветания как аристократии, так и набирающего влияние среднего класса. Период, который будущие поколения будут романтизировать, называя «Прекрасной эпохой» и «Позолоченным веком». На фабриках в Англии из египетского хлопка и новозеландской шерсти создавались изысканные изделия, украшавшие дома по всему континенту. Состоятельные люди обвешивались драгоценностями из австралийского золота с южноафриканскими бриллиантами и слоновой костью. В парижском «Рице» подавали чай из Индии, а в других европейских отелях готовили блюда из традиционных местных ингредиентов в сочетании с продуктами из Нового Света.
«В этом экономическом Эльдорадо, в этой экономической утопии, — вспоминал позже Кейнс, — жизнь предлагала по низкой цене и с минимальными хлопотами удобства и комфорт, недоступные самым богатым и могущественным монархам других эпох».
Продуктом империализма стал культурный взрыв. Англия, Испания, Франция, Германия, Россия, Бельгия, Нидерланды, Османская империя и даже молодые Соединённые Штаты — все использовали военную силу, чтобы контролировать людей и ресурсы на других континентах. Кейнс знал о жестокостях, сопровождавших британский империализм. И однажды высокопоставленный чиновник министерства по делам Индии даже упрекнул его за отчёт, в котором описывалась «хладнокровная» реакция Великобритании на «ужасно опустошившую» Индию чуму. Но Кейнс не считал подобные события неотъемлемым элементом экономической структуры мира. По его мнению, они были досадными недоразумениями, которые в итоге погибнут благодаря прогрессу. «Проекты и политика милитаризма и империализма, расового и культурного соперничества, монополий, ограничений и исключений, игравшие роль змеи в этом раю, оказались не более чем ежедневными развлечениями прессы.
Казалось, они почти не оказывают влияния на обычный ход социальной и экономической жизни".
Молодого экономиста Кейнса восхищало не то, как европейские державы добывали новое материальное богатство, а «лёгкий поток капитала и товарооборота» между ними. На всём континенте новые финансовые контракты вплетались в схемы глобальной торговли. Компании привыкли занимать деньги в одной стране, продавать продукцию в другой, а страховку покупать в третьей. Сердцем этого миропорядка был Лондонский Сити, где финансировалась половина мировой торговли. (7) Все знаменитые банковские дома той эпохи — Ротшильды, Лазары, Шредеры и Морганы — проводили важнейшие операции именно в Лондоне. Здесь ежегодно выпускались иностранные облигации на сумму более миллиарда долларов как для частных предприятий, так и для суверенных правительств. К началу XX века эта финансовая мощь превратила британскую столицу в самый шумный мегаполис на планете с населением более шести миллионов человек — почти вдвое больше, чем в 1861 году.
При всей своей сложности эта система отличалась поразительной стабильностью. Торговые счета между странами были сбалансированы, потоки капитала — устойчивы и предсказуемы, а финансовые потрясения в Старом Свете оставались кратковременными и быстро устранялись. На фоне такой сказочной идиллии большинство представителей праздного класса считали недостатки системы не такими уж важными — те же промышленную нищету или двадцатилетний застой сельского хозяйства в Америке.
«Попивая утренний чай в постели, житель Лондона мог заказать по телефону продукты из любой точки мира в нужном ему количестве и с полным правом ожидать их скорой доставки прямо на порог дома, — писал Кейнс. — Самое главное, англичане считали такое положение дел нормальным, бесспорным и неизменным. И надеялись, будто дальше будет только лучше».
Новая финансовая реальность породила собственную политическую идеологию. В 1910 году британский журналист Норман Энджелл опубликовал книгу «Великое заблуждение. Очерк о мнимых выгодах военной мощи наций». В ней он утверждал, что международные коммерческие отношения XX века сделали вой ну экономически нерациональной. Якобы ни одна нация не может получить прибыль, захватив другую. Даже победители понесут финансовый ущерб, какими бы ни были трофеи. (11)
Энджелл ошибся и, что ещё хуже, был неправильно понят. Его книга разошлась миллионными тиражами и создала культ влиятельных государственных деятелей, поверивших, что, раз вой на финансово контрпродуктивна, она осталась в прошлом. Энджелл же на самом деле проповедовал иное: «иррационально» не означало «невозможно». Но в эпоху, одержимую идеалом просвещённого, рационального правительства, многие политики убедили себя, словно возможность вой ны с каждым днём становится «всё более маловероятной». (12) Это была ранняя версия доктрины, сформулированной обозревателем The New York Times Томасом Фридманом столетие спустя. По его словам, «ни одна из двух стран, вовлечённых в глобальную систему поставок <…>, никогда не будет воевать». (13)
Но немыслимое всё же случилось. 28 июня 1914 года боснийско- сербский националист убил австро- венгерского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда во время визита в Сараево. В ответ Австро- Венгрия объявила вой ну Сербии. Армии мобилизовывались от Франции до России. Пока многочисленные политические альянсы неизбежно втягивали империю за империей в надвигающийся конфликт, казавшаяся неприступной и сделавшая Лондон центром экономической вселенной платёжная система внезапно рухнула.
Хаос начался на венском фондовом рынке и за несколько дней охватил все европейские столицы. Когда банки и инвесторы несли большие убытки в одном городе, они выводили деньги и из других. Это приводило к дальнейшему распространению кризиса. Правительства пытались остановить внезапное падение стоимости ценных бумаг, закрывая биржи. И к четвергу, 30 июля, Лондон и Париж остались единственными работающими торговыми городами в Европе. Это только усилило давление на французский и британский рынки: иностранные инвесторы стремились вывести активы и продавали ценные бумаги практически за бесценок, провоцируя дальнейшее падение цен.
Это было плохо само по себе, но ещё большей проблемой стала внезапная остановка платежей в Сити из-за рубежа. Ежедневно в Лондон приходили выплаты по кредитам на миллионы фунтов стерлингов. Но из-за вой ны даже платёжеспособные должники оказались не в состоянии обслуживать свои обязательства. Страны, находящиеся по одну сторону разгорающегося конфликта, запрещали инвесторам платить фирмам из государств- противников. Стоимость страхования международных поставок золота резко возросла, отрезав возможность его перемещения за границу. Судоходные пути были нарушены, и мировая торговля начала сбоить. Чтобы поддержать французские банки, Париж изъял четыре миллиона фунтов стерлингов в золоте из Банка Англии. (14) Деньги уходили, но не поступали. Великобритания оказалась под финансовым «обстрелом». (15)
Это поставило под угрозу всю международную валютную систему золотого стандарта. «Влияние Лондона на условия кредитования во всём мире было настолько доминирующим, что Банк Англии мог почти претендовать на роль дирижёра международного оркестра», — писал позже Кейнс. (16) Если бы Лондон пал, глобальные финансы рухнули бы вместе с ним.
Банк Англии — это не банк в привычном для обывателя понимании. Он не принимает вклады от простых людей, не выдаёт ипотеку и не предоставляет займы бизнесу. Вместо этого он управляет британской валютной системой, устанавливая процентные ставки — мощный инструмент. Он определяет цену кредита в экономике. Это, в свою очередь, диктует темпы экономического роста, общий уровень заработной платы и объёмы импорта и экспорта. В начале XX века Банк Англии был самым известным в мире центральным банком. Именно он послужил прообразом для Федеральной резервной системы, созданной в 1913 году президентом Вудро Вильсоном в Соединённых Штатах.
Как и сейчас, в то время Банк Англии управлял системой, заключая сделки с обычными кредитно- финансовыми учреждениями. И те уже вели дела с клиентами, осуществляя реальную экономическую деятельность. Важнейшим ресурсом для этих операций было золото — высшая мера экономической мощи в «Позолоченном веке». Валюты крупнейших стран выпускались в виде золотых монет или бумажных банкнот, которые можно было обменять на определённое количество золота. Это было главное обязательство Банка Англии перед потребителями. Любой, кто предъявлял ему наличные деньги, должен был по первому требованию получить замену золотом.
Чем больше валюты обращалось в стране, тем большую экономическую активность она могла поддерживать, при условии, что в банковских хранилищах находилось достаточно золота для обеспечения этой наличности. Экономисты того времени считали: без золота, придающего деньгам ценность, независимую от решений правительств, выпуск новой валюты не сможет стимулировать экономику. Напротив, это вызовет инфляцию — общий рост цен, который обесценит людские сбережения и снизит покупательную способность их зарплат.
Возможности огромной Британской империи давали Банку Англии преимущества, недоступные другим центральным банкам. Он мог покупать по выгодным ценам необработанное золото в южноафриканских шахтах напрямую и пополнять резервы. (17) Это было практично, но процесс оставался медленным и неуклюжим. Он не мог своевременно подстраиваться под ежедневные требования мировой торговли, не говоря уже о стремительном финансовом кризисе.
Хотя золото поддерживало международный валютный режим, между странами его перевозилось относительно немного, только для баланса торговых счетов. Центральные банки регулировали золотые запасы другим образом — с помощью монетарной политики. Если объём золотого резерва снижался, Банк Англии повышал процентные ставки. Так он увеличивал доходность всех инструментов — от банковских вкладов до корпоративных облигаций отечественных компаний, побуждая людей тем самым хранить деньги в британской валюте. Золото не приносило процентов, его стоимость была постоянно зафиксирована на определённом уровне. Но перспектива повышения процентных ставок по фунту стерлингов могла убедить осторожных инвесторов хранить деньги в Лондоне, а не превращать их в золото, которое потом могло быть реинвестировано во франки или доллары.
Ужесточение монетарной политики отражалось и на внутренней экономике: для розничных торговцев и производителей становилось дороже занимать деньги, что приводило к росту издержек. Но по мере увеличения золотого запаса Банк Англии мог снижать ставки, ослабляя тем самым давление на отечественный бизнес. Подобные манёвры позволяли Банку Англии (и другим центробанкам) осуществлять многие повседневные международные платежи за счёт сохранности средств иностранных центральных банков в собственных хранилищах. То есть, чтобы отслеживать транзакции, золото буквально перетаскивали с полки на полку. А его международные поставки были зарезервированы для урегулирования крупных, долгосрочных расчётов между странами или для чрезвычайных ситуаций.
Однако в августе 1914 года политики испугались. Ужесточение денежно- кредитной политики не сработало. В последнюю неделю июля Банк Англии поднял процентную ставку более чем в три раза, до астрономических 10%. Но, казалось, ничто не могло остановить отток золота.
Внезапное прекращение иностранных платежей привело к немедленному «кризису акцептных домов» Сити — организаций, помогающих иностранцам переводить деньги в британскую банковскую систему. Акцептные дома держали крупные счета у биржевых брокеров — фирм, покупающих и продающих акции для клиентов- инвесторов. Брокерские конторы, в свою очередь, занимали деньги у крупных банков. Таким образом, каждая фирма зависела от платежей друг друга и кому‑то была должна. Если бы брокерские конторы рухнули, это могло бы вызвать цепную реакцию и обрушить весь лондонский финансовый порядок. Бедствие, которое страна на пороге вой ны буквально не могла себе позволить.
Но костяшки домино уже падали. Филиалы иностранных банков в Сити начали распродавать активы, чтобы вернуть деньги — золото — домой. (18) В надежде спастись британские брокеры сбрасывали долгосрочные ценные бумаги за любые деньги, лишь бы получить наличные. Всего за несколько дней разорились шесть брокерских фирм, и спешная распродажа ценных бумаг привела рынок к свободному падению. Покупать акции стало выгодно. Но любой бизнесмен, мыслящий шире сиюминутного хаоса, сталкивался с паутиной международных торговых связей. Распутать их и просчитать потенциальные риски, которые вой на несла для отдельных компаний и целых отраслей, оказалось невозможно. Менее чем за неделю предсказуемая и процветающая мировая экономика превратилась в болото неопределённости.
Поэтому британские богачи поступили так же, как поступили бы любые разумные люди: они запаниковали. Банк Англии потерял две трети золотых запасов всего за три дня.
Финансисты обменивали на золото всё, что могли, в попытке заменить внезапно ставшие нестабильными бумаги единственным активом, признанным во всех странах мира. Опасаясь за собственную платежеспособность, банки запасались золотом и отказывали в ссудах биржевым брокерам. С отказами столкнулись даже самые надёжные клиенты. Более того, банки перестали выдавать золотые монеты местным вкладчикам. Те пытались получить деньги на ежедневные расходы, что выходцы с Ломбард- стрит до того дня считали личным позором.
Британское Казначейство отреагировало на сложившийся хаос, закрыв фондовый рынок и объявив четырёхдневные банковские каникулы — самые длинные в истории страны. Канцлер Казначейства Дэвид Ллойд Джордж ввёл месячный запрет на любые финансовые требования к акцептным домам. Но самое большое влияние оказало почти случайное кадровое решение: к борьбе с паникой подключили никому не известного учёного тридцати одного года от роду.
Кейнс был не из тех, кого можно было бы на высочайшем уровне во время вой ны привлечь к обсуждению стратегии. Степень он получил по математике, а не по экономике, а бюрократам предпочитал компанию художников. Его светские приёмы обычно сводились к высокопарным дебатам об эстетике, беседам друзей из «Блумсберийского кружка», то и дело меняющихся любовниками и супругами, уверенные, что такой романтический хаос сам по себе был актом социального прогресса, очищением от викторианского ханжества, душившего творческие натуры. Со временем это общество романистов, художников, философов, поэтов и критиков стало печально известно. Так, на знаменитого американского журналиста Уолтера Липпманна группа произвела впечатление «безумных и извращённых любителей носить странные наряды, изощрённо шутить и говорить загадками».
При всей сексуальной и интеллектуальной активности члены этого бурного коллектива мало чего добились для своего возраста к 1914 году. Одна из ближайших подруг Мейнарда Кейнса, Вирджиния Вулф, считала себя писательницей, но к тому моменту так и не опубликовала ни одной книги. Литтон Стрейчи, его самый влиятельный товарищ со времён тайного студенческого общества, всё ещё зависел от финансовой помощи овдовевшей матери. Сам же Кейнс к своему возрасту мог похвастаться только лишь недолгой и необременительной работой в министерстве по делам Индии на посту. Он даже ни разу не ездил в командировку за пределы Лондона.
Полученные на этой должности знания он обобщил в своей первой книге — «Денежное обращение и финансы Индии». Эту скромную техническую работу опубликовали в начале 1913 года. На двухстах шестидесяти страницах Кейнс доказывал, что индийская валюта не обязательно должна быть конвертируемой в золото внутри страны. Возможность обменять деньги на золото была важна только для международной торговли, ведь продавцам требовалось объективное измерение стоимости, которое можно было бы последовательно применять к разным валютам. Будучи молодым, Кейнс воспринимал существование империи как данность, а не как этическую проблему. Он считал, что обязан улучшать качество британского управления и уважать местные власти, но не сомневался в самом праве Великобритании главенствовать.
Его интересовали детали индийской коммерции, а не расстановка сил или вопросы прав человека в основе этих экономических отношений. Книга разошлась тиражом всего девятьсот сорок шесть экземпляров. А Кейнс вернулся в свою альма- матер, где начал работу над трактатом о математической вероятности. В этом ему помогал Бертран Рассел — разносторонний интеллектуал, старше на одиннадцать лет.
Летом 1914 года Мейнард был безвестным, но всё же гением. «Интеллект Кейнса был самым острым и ясным из всех, что я когда‑либо знал, — писал Рассел. — Когда я дискутировал с ним, то чувствовал, как хожу по краю, и редко выходил из спора, не ощущая себя в некоторой степени дураком».
Интеллект Кейнса производил впечатление на всех, с кем он тесно общался — от Кембриджа до Министерства по делам Индии. Так, когда началась вой на, Бэзил Блэкетт уже десять лет как служил в Казначействе и несколько месяцев успел поработать вместе с Кейнсом над вопросами индийских финансов. Он был достаточно впечатлён Мейнардом, чтобы написать ему в субботу, 1 августа 1914 года, когда несущийся на всех парах финансовый кризис угрожал сокрушить бюрократическую систему, никогда ранее не сталкивавшуюся ни с чем подобным.
«Я хотел бы задействовать ваши мозги на благо нашей страны и подумал, вам это может понравиться, — писал Блэкетт. — Если бы вы нашли время встретиться со мной в понедельник, я был бы благодарен. Но боюсь, к тому моменту все решения уже будут приняты».
Кейнс разгадал ультиматум в вежливой записке Блэкетта. Это была возможность, которая могла больше никогда не представиться. Политический выбор, сделанный в следующие несколько дней, должен был определить военную экономику империи, а возможно, и исход всего конфликта. «Ошибка, — заметил Ллойд Джордж, — может подорвать репутацию и доверие, столь необходимые для полной мобилизации и использования средств для ведения вой ны «. И вот Кейнс, который не умел водить автомобиль и даже не мог себе его позволить, отправился в Лондон на мотоцикле.
Город находился в плену у банкиров, одержимых самыми свирепыми финансовыми демонами. «Эти три [банковских] выходных были одними из самых напряжённых и тревожных дней в моей жизни, — вспоминал Ллойд Джордж много лет спустя. — Испуганные финансисты не похожи на героев». Крупнейшие банки объединились в попытке разработать и предложить Казначейству план спасения. Стратегия была простой: прекратить выдавать золото иностранным клиентам, банкам и правительствам, хранить его в Англии и использовать для стабилизации отечественных кредитных организаций.
Череда банкротств финансово- кредитных учреждений погубила бы фондовый рынок и все предприятия, бравшие кредиты для работы, — от ферм до универмагов. Но самой пугающей перспективой оставалось потенциальное исчерпание золотых запасов Банка Англии. Это бы нанесло сокрушительный удар как по политическому престижу страны, так и по всей международной валютной системе.
Предложенный план действий отражал взгляд банкиров на кризис: они не получали денег, и им нужно было выжить. Их решение было весьма привлекательным для Ллойд Джорджа и Казначейства в это непростое время. Накопление золота внутри страны не только помогло бы спасти банки, но и укрепило финансовое положение империи в предстоящем военном конфликте. Больше золота в Британии означало бы бóльшую экономическую власть империи над врагами и большее влияние среди союзников.
Эти соображения всё больше давили на Ллойд Джорджа в понедельник, 3 августа, когда Германия объявила вой ну Франции. В тот день министр иностранных дел Великобритании сэр Эдвард Грей выступил в Палате общин и призвал парламент поддержать Францию в случае немецкого вторжения.
Пока министр иностранных дел выступал в парламенте, Ллойд Джордж и Казначейство вели дебаты в Уайтхолле, Кейнс разрабатывал собственный план по спасению.
И он был противоположен идеям банкиров. Любой иностранец, решивший потребовать причитающееся ему золото, должен был получить его в полном объёме. А вот внутренние потребности, в том числе и самих банков, можно было бы закрыть с помощью новых банкнот. Это позволило бы Банку Англии сохранить золото для покрытия международных обязательств.
Банкиры пришли в ужас. Но они, по мнению Кейнса, неверно оценивали кризис, рассматривая его через призму собственного выживания. Никто не задумывался, к чему их это выживание должно было привести. Главным вопросом для Банка Англии Кейнс видел не золото, а экономическую мощь. Так же как главным вопросом грядущей вой ны выступало не количество винтовок, а политическое господство Великобритании. Золото оставалось инструментом, возможно, оружием, но не самоцелью. «Бесполезно накапливать золотые резервы в мирное время, если не предполагается использовать их во время опасности», — писал Ллойду Джорджу Кейнс. И сейчас, по его мнению, опасный момент настал.
По мнению Кейнса, реальная финансовая мощь Лондона зиждилась не на запасах относительно бесполезного металла, а на международной репутации надёжного партнёра. Если бы Банк Англии продолжал выполнять обязательства перед иностранцами, Лондон сохранил бы положение мирового финансового центра, а вместе с ним и экономическую власть над другими странами. Опасения и требования же местных банкиров оказались в данной ситуации относительно неважными. Все остальные страны Европы придерживались стратегии внутреннего накопления, но они не были главными банковскими центрами того времени. Этот статус обладал огромной силой, но вместе с тем требовал деликатности. Если бы Лондон нарушил свои обязательства и тем самым подорвал уверенность стран- партнёров в своей надёжности, его место могла легко занять другая держава. А это навсегда ослабило бы позиции Великобритании на мировой арене.
И именно коммерческие банки несли ответственность почти за все риски, с которыми столкнулся британский центробанк. Хотя политиков встревожил отток средств из французских фондов, и Банк Англии, и Казначейство понимали: лишь небольшая часть напрямую связана с иностранными требованиями. Подавляющее большинство проблем явилось результатом паники соотечественников. Опасаясь, что хранилища Банка Англии скоро опустеют, банки брали золото даже тогда, когда в нём не нуждались. Просто чтобы не оказаться с пустыми руками, если оно понадобится. По мере того как паника истощала резервы центрального банка, худшие опасения начали сбываться. За день до каникул — 1 августа — Банк Англии сообщил Казначейству, что за последние несколько дней только отечественные организации изъяли из золотого запаса более 27 млн фунтов стерлингов — почти в семь раз больше, чем ушло во Францию. К концу рабочего дня в распоряжении центробанка должно было остаться менее 10 млн фунтов стерлингов.
«Банкиры совсем потеряли голову, они просто оцепенели и не в состоянии мыслить последовательно», — писал Кейнс отцу 6 августа.
Он не стал призывать отказываться от внутренней связи между золотом и валютой. Граждане технически сохраняли право обменивать новые банкноты на золото, но право это было эфемерным. Сейчас главным стало сохранить золото для внешних платежей. Ранее в своей книге Кейнс предлагал нечто подобное для Индии. И теперь он придумал похожий план. «Золото должно быть доступно только в головном офисе Банка Англии, — сказал Кейнс Ллойд Джорджу. — Любой действительно нуждающийся может приехать в Лондон лично и получить своё золото». Для жителя Корнуолла или Шотландии о такой поездке не могло идти и речи: слишком долго и далеко.
Кейнс будет десятилетиями бороться с золотым стандартом, и его труды определят будущий политический курс по обе стороны Атлантики. Но в тот момент он был малоизвестным учёным без официальных должностей в Казначействе или правительстве. И он пытался настроить канцлера казначейства против официального консенсуса банковской элиты. Кейнс осознавал масштаб экономического ущерба, если его план не сработает. Но его смелый совет стал результатом многомесячных размышлений о том, какую роль должно играть правительство в управлении национальной экономикой. Кейнс знал: у него есть союзники в Банке Англии и Казначействе. В конце концов, они и пригласили его в Лондон. «Решение проблемы с центробанком, — писал он Блэкетту позже, — было не просто вопросом восстановления золотого запаса». Оно «на самом деле касалось гораздо большего — где будет находиться центр власти и ответственности на лондонском денежном рынке». В Казначействе или в крупных банках?
То, как банкиры во время кризиса преследовали только собственные интересы, заставило Кейнса ещё осторожнее относиться к их политическому влиянию. Так, в письме своему наставнику по экономике Альфреду Маршаллу он раскритиковал работу двух банковских руководителей, которую наблюдал во время поиска антикризисного решения. «Один был труслив, а другой эгоистичен. Они, несомненно, вели себя плохо». Охваченные «паникой и отчаянием», банкиры сосредоточились на собственной краткосрочной «материальной выгоде», не думая о «чести наших старых традиций или будущем добром имени». Для защиты национальных интересов требовался политический надзор.
Во вторник, 4 августа, немецкие вой ска вошли в Бельгию. Через несколько часов британское правительство объявило Германии вой ну. Дэвид Ллойд Джордж согласился с планом спасения Кейнса. Казначейство бросилось печатать деньги до окончания банковских каникул в пятницу, 7 августа. В четверг Парламент принял закон, легализующий новые банкноты. Общественность с нервным нетерпением ждала сообщений с фронта, а финансовый мир затаил дыхание в преддверии начала работы рынков. Утро должно было принести спасение или крах.
План Кейнса сработал. Британская общественность приняла свеженапечатанные деньги. Банк Англии стабилизировался. Цены не подскочили. Люди даже начали делать вклады вместо того, чтобы снимать средства. И хотя фондовый рынок не работал ещё пять месяцев, самая опасная, острая фаза кризиса миновала. Финансовая мощь Лондона осталась нетронутой. В то время как страна за страной объявляла о приостановке международных платежей золотом, Великобритания оставалась единственным крупным государством, полностью выполнявшим свои обязательства.
Этот опыт сильно повлиял на Кейнса. Он осознал: финансовые рынки отличаются от упорядоченных структур из учебников экономики.
В жизни колебания цен отражали не благоразумие рациональных субъектов, преследующих собственные интересы, а суждения несовершенных людей, пытающихся ориентироваться в ситуации неопределённости. Стабильность рынка зависела не столько от равновесия спроса и предложения, сколько от политической власти, обеспечивающей порядок, легитимность и надёжность.
Двадцать два года спустя эти наблюдения лягут в основу экономической теории, представленной в magnum opus Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег»:
«Заметная часть наших действий, поскольку они направлены на что‑то позитивное, зависит скорее от самопроизвольного оптимизма, нежели от скрупулёзных расчётов, основанных на моральных, гедонистических или экономических мотивах. Вероятно, большинство наших решений положительного характера <…> принимается под влиянием одной лишь жизнерадостности — этой спонтанно возникающей решимости действовать, а не сидеть сложа руки. А отнюдь не по причине арифметической средней из тех или иных количественно измеренных выгод, взвешенных по вероятности каждой из них. Предпринимателям остаётся лишь изображать деятельность, которая якобы направляется в основном мотивами, сформулированными в их собственных планах на будущее, какими бы искренними и правдивыми они ни были. Лишь в немного большей степени, чем экспедиция на Южный полюс, предпринимательство основывается на точных расчётах ожидаемого дохода. Поэтому, когда жизнерадостность затухает, самопроизвольный оптимизм гаснет и нам не остаётся ничего другого, как полагаться на один только математический расчёт. Тогда предпринимательство хиреет и испускает дух — даже если опасения потерпеть убытки столь же неосновательны, какими прежде были надежды на прибыль». (41)
Этот урок не ограничивался периодами острого кризиса. «Рынки, — заключил Кейнс, — социальное, а не математическое явление. И экономике никогда не стать точной наукой с непоколебимыми законами, как физике. Экономика выступает гибкой областью традиций, эмпирических правил и регулировок. Совсем как политика. Рыночные сигналы — цена товара или процентная ставка — ненадёжные ориентиры в отношении потребительских предпочтений или корпоративных рисков в реальном мире. В лучшем случае они приблизительны и всегда меняются в зависимости от оценки уровня неопределённости».
Кризис 1914 года дал толчок карьере Кейнса. Перестав быть незначительным, замкнутым учёным, он получил должность главного советника по военным финансам Великобритании — один из самых влиятельных постов во всём правительстве во время Первой мировой вой ны. Он перешёл от изучения математических моделей с Расселом и другими кембриджскими коллегами к общению с ведущими мировыми политиками, поездкам во Францию и Соединённые Штаты для переговоров о займах и поставках вооружений и продовольствия. Теперь, по словам племянника Вирджинии Вулф Квентина Белла, «он был человеком будущего <…> хотя никто в то время и не мог предвидеть, насколько известным и скандальным он станет».
«Я еду в Париж. Переговоры начнутся в воскресенье или понедельник, — радостно сообщал Кейнс отцу в конце января 1915 года. — Собрались лучшие из лучших: Ллойд Джордж, Монтэгю, управляющий Банком Англии, и я вместе с личным секретарём. Мы будем гостями французского правительства». «Трактат о вероятности» должен был подождать.
Он перерабатывал, не занимался спортом и постоянно простужался. В первое воскресенье августа 1914 года Кейнсу было тридцать один. Почти всю жизнь он провёл в Кембридже, где, как и его отец, занимал незначительную академическую должность. В выходные дни его друг и наставник Бертран Рассел привык видеть молодого человека, зарывшимся в бумаги. А чтобы расслабиться в минуты крайнего беспокойства, Кейнс гулял по Большому двору Тринити- колледжа. Здесь он любовался средневековыми башнями Королевских ворот, парящими окнами готической часовни, построенной при королеве Елизавете, и фонтаном из того времени, когда Уильям Шекспир написал «Гамлета». Кейнс наслаждался традицией и созерцанием.
Он идеально подходил для жизни в старинном университетском городке.
Но в тот полдень Кейнс не гулял. Он бежал по обветренным плитам мимо пышных, коротко подстриженных зелёных лужаек. Рассел остановил друга, чтобы узнать, в чём дело. И тот резко, с волнением ответил, что ему срочно нужно попасть в Лондон. «Почему бы тебе не поехать на поезде?» — предложил Рассел.
«Нет времени», — ответил Кейнс и поспешил дальше.
Ещё более любопытные события маячили впереди. Кейнс покинул двор и подошёл к мотоциклу мужа своей сестры — Вивиена Хилла. Кейнс, чей рост составлял почти шесть футов семь дюймов, сложил длинные ноги в коляску, и они вдвоём проделали путь в шестьдесят миль до столицы. Это безумное путешествие изменило судьбу Британской империи.
К тому моменту в Англии уже пятый день царил жесточайший финансовый кризис в истории. Он грозил уничтожить экономику страны. А национальные лидеры в это время решали самый важный дипломатический вопрос поколения: вступать ли в разгорающуюся на европейском континенте вой ну. И, хотя никто из внешнеполитических и экономических экспертов в Лондоне ещё не осознавал этого, финансовая система, питавшая Европу последние полвека, подошла к внезапному и катастрофическому концу.
После окончания франко- прусской вой ны в 1871 году крупнейшие мировые державы и многие второстепенные игроки оказались в зависимости от сложных международных торговых соглашений. Эти соглашения были заключены, чтобы обеспечить граждан всем необходимым — от продуктов питания до техники. Царила эпоха показного процветания как аристократии, так и набирающего влияние среднего класса. Период, который будущие поколения будут романтизировать, называя «Прекрасной эпохой» и «Позолоченным веком». На фабриках в Англии из египетского хлопка и новозеландской шерсти создавались изысканные изделия, украшавшие дома по всему континенту. Состоятельные люди обвешивались драгоценностями из австралийского золота с южноафриканскими бриллиантами и слоновой костью. В парижском «Рице» подавали чай из Индии, а в других европейских отелях готовили блюда из традиционных местных ингредиентов в сочетании с продуктами из Нового Света.
«В этом экономическом Эльдорадо, в этой экономической утопии, — вспоминал позже Кейнс, — жизнь предлагала по низкой цене и с минимальными хлопотами удобства и комфорт, недоступные самым богатым и могущественным монархам других эпох».
Продуктом империализма стал культурный взрыв. Англия, Испания, Франция, Германия, Россия, Бельгия, Нидерланды, Османская империя и даже молодые Соединённые Штаты — все использовали военную силу, чтобы контролировать людей и ресурсы на других континентах. Кейнс знал о жестокостях, сопровождавших британский империализм. И однажды высокопоставленный чиновник министерства по делам Индии даже упрекнул его за отчёт, в котором описывалась «хладнокровная» реакция Великобритании на «ужасно опустошившую» Индию чуму. Но Кейнс не считал подобные события неотъемлемым элементом экономической структуры мира. По его мнению, они были досадными недоразумениями, которые в итоге погибнут благодаря прогрессу. «Проекты и политика милитаризма и империализма, расового и культурного соперничества, монополий, ограничений и исключений, игравшие роль змеи в этом раю, оказались не более чем ежедневными развлечениями прессы.
Казалось, они почти не оказывают влияния на обычный ход социальной и экономической жизни".
Молодого экономиста Кейнса восхищало не то, как европейские державы добывали новое материальное богатство, а «лёгкий поток капитала и товарооборота» между ними. На всём континенте новые финансовые контракты вплетались в схемы глобальной торговли. Компании привыкли занимать деньги в одной стране, продавать продукцию в другой, а страховку покупать в третьей. Сердцем этого миропорядка был Лондонский Сити, где финансировалась половина мировой торговли. (7) Все знаменитые банковские дома той эпохи — Ротшильды, Лазары, Шредеры и Морганы — проводили важнейшие операции именно в Лондоне. Здесь ежегодно выпускались иностранные облигации на сумму более миллиарда долларов как для частных предприятий, так и для суверенных правительств. К началу XX века эта финансовая мощь превратила британскую столицу в самый шумный мегаполис на планете с населением более шести миллионов человек — почти вдвое больше, чем в 1861 году.
При всей своей сложности эта система отличалась поразительной стабильностью. Торговые счета между странами были сбалансированы, потоки капитала — устойчивы и предсказуемы, а финансовые потрясения в Старом Свете оставались кратковременными и быстро устранялись. На фоне такой сказочной идиллии большинство представителей праздного класса считали недостатки системы не такими уж важными — те же промышленную нищету или двадцатилетний застой сельского хозяйства в Америке.
«Попивая утренний чай в постели, житель Лондона мог заказать по телефону продукты из любой точки мира в нужном ему количестве и с полным правом ожидать их скорой доставки прямо на порог дома, — писал Кейнс. — Самое главное, англичане считали такое положение дел нормальным, бесспорным и неизменным. И надеялись, будто дальше будет только лучше».
Новая финансовая реальность породила собственную политическую идеологию. В 1910 году британский журналист Норман Энджелл опубликовал книгу «Великое заблуждение. Очерк о мнимых выгодах военной мощи наций». В ней он утверждал, что международные коммерческие отношения XX века сделали вой ну экономически нерациональной. Якобы ни одна нация не может получить прибыль, захватив другую. Даже победители понесут финансовый ущерб, какими бы ни были трофеи. (11)
Энджелл ошибся и, что ещё хуже, был неправильно понят. Его книга разошлась миллионными тиражами и создала культ влиятельных государственных деятелей, поверивших, что, раз вой на финансово контрпродуктивна, она осталась в прошлом. Энджелл же на самом деле проповедовал иное: «иррационально» не означало «невозможно». Но в эпоху, одержимую идеалом просвещённого, рационального правительства, многие политики убедили себя, словно возможность вой ны с каждым днём становится «всё более маловероятной». (12) Это была ранняя версия доктрины, сформулированной обозревателем The New York Times Томасом Фридманом столетие спустя. По его словам, «ни одна из двух стран, вовлечённых в глобальную систему поставок <…>, никогда не будет воевать». (13)
Но немыслимое всё же случилось. 28 июня 1914 года боснийско- сербский националист убил австро- венгерского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда во время визита в Сараево. В ответ Австро- Венгрия объявила вой ну Сербии. Армии мобилизовывались от Франции до России. Пока многочисленные политические альянсы неизбежно втягивали империю за империей в надвигающийся конфликт, казавшаяся неприступной и сделавшая Лондон центром экономической вселенной платёжная система внезапно рухнула.
Хаос начался на венском фондовом рынке и за несколько дней охватил все европейские столицы. Когда банки и инвесторы несли большие убытки в одном городе, они выводили деньги и из других. Это приводило к дальнейшему распространению кризиса. Правительства пытались остановить внезапное падение стоимости ценных бумаг, закрывая биржи. И к четвергу, 30 июля, Лондон и Париж остались единственными работающими торговыми городами в Европе. Это только усилило давление на французский и британский рынки: иностранные инвесторы стремились вывести активы и продавали ценные бумаги практически за бесценок, провоцируя дальнейшее падение цен.
Это было плохо само по себе, но ещё большей проблемой стала внезапная остановка платежей в Сити из-за рубежа. Ежедневно в Лондон приходили выплаты по кредитам на миллионы фунтов стерлингов. Но из-за вой ны даже платёжеспособные должники оказались не в состоянии обслуживать свои обязательства. Страны, находящиеся по одну сторону разгорающегося конфликта, запрещали инвесторам платить фирмам из государств- противников. Стоимость страхования международных поставок золота резко возросла, отрезав возможность его перемещения за границу. Судоходные пути были нарушены, и мировая торговля начала сбоить. Чтобы поддержать французские банки, Париж изъял четыре миллиона фунтов стерлингов в золоте из Банка Англии. (14) Деньги уходили, но не поступали. Великобритания оказалась под финансовым «обстрелом». (15)
Это поставило под угрозу всю международную валютную систему золотого стандарта. «Влияние Лондона на условия кредитования во всём мире было настолько доминирующим, что Банк Англии мог почти претендовать на роль дирижёра международного оркестра», — писал позже Кейнс. (16) Если бы Лондон пал, глобальные финансы рухнули бы вместе с ним.
Банк Англии — это не банк в привычном для обывателя понимании. Он не принимает вклады от простых людей, не выдаёт ипотеку и не предоставляет займы бизнесу. Вместо этого он управляет британской валютной системой, устанавливая процентные ставки — мощный инструмент. Он определяет цену кредита в экономике. Это, в свою очередь, диктует темпы экономического роста, общий уровень заработной платы и объёмы импорта и экспорта. В начале XX века Банк Англии был самым известным в мире центральным банком. Именно он послужил прообразом для Федеральной резервной системы, созданной в 1913 году президентом Вудро Вильсоном в Соединённых Штатах.
Как и сейчас, в то время Банк Англии управлял системой, заключая сделки с обычными кредитно- финансовыми учреждениями. И те уже вели дела с клиентами, осуществляя реальную экономическую деятельность. Важнейшим ресурсом для этих операций было золото — высшая мера экономической мощи в «Позолоченном веке». Валюты крупнейших стран выпускались в виде золотых монет или бумажных банкнот, которые можно было обменять на определённое количество золота. Это было главное обязательство Банка Англии перед потребителями. Любой, кто предъявлял ему наличные деньги, должен был по первому требованию получить замену золотом.
Чем больше валюты обращалось в стране, тем большую экономическую активность она могла поддерживать, при условии, что в банковских хранилищах находилось достаточно золота для обеспечения этой наличности. Экономисты того времени считали: без золота, придающего деньгам ценность, независимую от решений правительств, выпуск новой валюты не сможет стимулировать экономику. Напротив, это вызовет инфляцию — общий рост цен, который обесценит людские сбережения и снизит покупательную способность их зарплат.
Возможности огромной Британской империи давали Банку Англии преимущества, недоступные другим центральным банкам. Он мог покупать по выгодным ценам необработанное золото в южноафриканских шахтах напрямую и пополнять резервы. (17) Это было практично, но процесс оставался медленным и неуклюжим. Он не мог своевременно подстраиваться под ежедневные требования мировой торговли, не говоря уже о стремительном финансовом кризисе.
Хотя золото поддерживало международный валютный режим, между странами его перевозилось относительно немного, только для баланса торговых счетов. Центральные банки регулировали золотые запасы другим образом — с помощью монетарной политики. Если объём золотого резерва снижался, Банк Англии повышал процентные ставки. Так он увеличивал доходность всех инструментов — от банковских вкладов до корпоративных облигаций отечественных компаний, побуждая людей тем самым хранить деньги в британской валюте. Золото не приносило процентов, его стоимость была постоянно зафиксирована на определённом уровне. Но перспектива повышения процентных ставок по фунту стерлингов могла убедить осторожных инвесторов хранить деньги в Лондоне, а не превращать их в золото, которое потом могло быть реинвестировано во франки или доллары.
Ужесточение монетарной политики отражалось и на внутренней экономике: для розничных торговцев и производителей становилось дороже занимать деньги, что приводило к росту издержек. Но по мере увеличения золотого запаса Банк Англии мог снижать ставки, ослабляя тем самым давление на отечественный бизнес. Подобные манёвры позволяли Банку Англии (и другим центробанкам) осуществлять многие повседневные международные платежи за счёт сохранности средств иностранных центральных банков в собственных хранилищах. То есть, чтобы отслеживать транзакции, золото буквально перетаскивали с полки на полку. А его международные поставки были зарезервированы для урегулирования крупных, долгосрочных расчётов между странами или для чрезвычайных ситуаций.
Однако в августе 1914 года политики испугались. Ужесточение денежно- кредитной политики не сработало. В последнюю неделю июля Банк Англии поднял процентную ставку более чем в три раза, до астрономических 10%. Но, казалось, ничто не могло остановить отток золота.
Внезапное прекращение иностранных платежей привело к немедленному «кризису акцептных домов» Сити — организаций, помогающих иностранцам переводить деньги в британскую банковскую систему. Акцептные дома держали крупные счета у биржевых брокеров — фирм, покупающих и продающих акции для клиентов- инвесторов. Брокерские конторы, в свою очередь, занимали деньги у крупных банков. Таким образом, каждая фирма зависела от платежей друг друга и кому‑то была должна. Если бы брокерские конторы рухнули, это могло бы вызвать цепную реакцию и обрушить весь лондонский финансовый порядок. Бедствие, которое страна на пороге вой ны буквально не могла себе позволить.
Но костяшки домино уже падали. Филиалы иностранных банков в Сити начали распродавать активы, чтобы вернуть деньги — золото — домой. (18) В надежде спастись британские брокеры сбрасывали долгосрочные ценные бумаги за любые деньги, лишь бы получить наличные. Всего за несколько дней разорились шесть брокерских фирм, и спешная распродажа ценных бумаг привела рынок к свободному падению. Покупать акции стало выгодно. Но любой бизнесмен, мыслящий шире сиюминутного хаоса, сталкивался с паутиной международных торговых связей. Распутать их и просчитать потенциальные риски, которые вой на несла для отдельных компаний и целых отраслей, оказалось невозможно. Менее чем за неделю предсказуемая и процветающая мировая экономика превратилась в болото неопределённости.
Поэтому британские богачи поступили так же, как поступили бы любые разумные люди: они запаниковали. Банк Англии потерял две трети золотых запасов всего за три дня.
Финансисты обменивали на золото всё, что могли, в попытке заменить внезапно ставшие нестабильными бумаги единственным активом, признанным во всех странах мира. Опасаясь за собственную платежеспособность, банки запасались золотом и отказывали в ссудах биржевым брокерам. С отказами столкнулись даже самые надёжные клиенты. Более того, банки перестали выдавать золотые монеты местным вкладчикам. Те пытались получить деньги на ежедневные расходы, что выходцы с Ломбард- стрит до того дня считали личным позором.
Британское Казначейство отреагировало на сложившийся хаос, закрыв фондовый рынок и объявив четырёхдневные банковские каникулы — самые длинные в истории страны. Канцлер Казначейства Дэвид Ллойд Джордж ввёл месячный запрет на любые финансовые требования к акцептным домам. Но самое большое влияние оказало почти случайное кадровое решение: к борьбе с паникой подключили никому не известного учёного тридцати одного года от роду.
Кейнс был не из тех, кого можно было бы на высочайшем уровне во время вой ны привлечь к обсуждению стратегии. Степень он получил по математике, а не по экономике, а бюрократам предпочитал компанию художников. Его светские приёмы обычно сводились к высокопарным дебатам об эстетике, беседам друзей из «Блумсберийского кружка», то и дело меняющихся любовниками и супругами, уверенные, что такой романтический хаос сам по себе был актом социального прогресса, очищением от викторианского ханжества, душившего творческие натуры. Со временем это общество романистов, художников, философов, поэтов и критиков стало печально известно. Так, на знаменитого американского журналиста Уолтера Липпманна группа произвела впечатление «безумных и извращённых любителей носить странные наряды, изощрённо шутить и говорить загадками».
При всей сексуальной и интеллектуальной активности члены этого бурного коллектива мало чего добились для своего возраста к 1914 году. Одна из ближайших подруг Мейнарда Кейнса, Вирджиния Вулф, считала себя писательницей, но к тому моменту так и не опубликовала ни одной книги. Литтон Стрейчи, его самый влиятельный товарищ со времён тайного студенческого общества, всё ещё зависел от финансовой помощи овдовевшей матери. Сам же Кейнс к своему возрасту мог похвастаться только лишь недолгой и необременительной работой в министерстве по делам Индии на посту. Он даже ни разу не ездил в командировку за пределы Лондона.
Полученные на этой должности знания он обобщил в своей первой книге — «Денежное обращение и финансы Индии». Эту скромную техническую работу опубликовали в начале 1913 года. На двухстах шестидесяти страницах Кейнс доказывал, что индийская валюта не обязательно должна быть конвертируемой в золото внутри страны. Возможность обменять деньги на золото была важна только для международной торговли, ведь продавцам требовалось объективное измерение стоимости, которое можно было бы последовательно применять к разным валютам. Будучи молодым, Кейнс воспринимал существование империи как данность, а не как этическую проблему. Он считал, что обязан улучшать качество британского управления и уважать местные власти, но не сомневался в самом праве Великобритании главенствовать.
Его интересовали детали индийской коммерции, а не расстановка сил или вопросы прав человека в основе этих экономических отношений. Книга разошлась тиражом всего девятьсот сорок шесть экземпляров. А Кейнс вернулся в свою альма- матер, где начал работу над трактатом о математической вероятности. В этом ему помогал Бертран Рассел — разносторонний интеллектуал, старше на одиннадцать лет.
Летом 1914 года Мейнард был безвестным, но всё же гением. «Интеллект Кейнса был самым острым и ясным из всех, что я когда‑либо знал, — писал Рассел. — Когда я дискутировал с ним, то чувствовал, как хожу по краю, и редко выходил из спора, не ощущая себя в некоторой степени дураком».
Интеллект Кейнса производил впечатление на всех, с кем он тесно общался — от Кембриджа до Министерства по делам Индии. Так, когда началась вой на, Бэзил Блэкетт уже десять лет как служил в Казначействе и несколько месяцев успел поработать вместе с Кейнсом над вопросами индийских финансов. Он был достаточно впечатлён Мейнардом, чтобы написать ему в субботу, 1 августа 1914 года, когда несущийся на всех парах финансовый кризис угрожал сокрушить бюрократическую систему, никогда ранее не сталкивавшуюся ни с чем подобным.
«Я хотел бы задействовать ваши мозги на благо нашей страны и подумал, вам это может понравиться, — писал Блэкетт. — Если бы вы нашли время встретиться со мной в понедельник, я был бы благодарен. Но боюсь, к тому моменту все решения уже будут приняты».
Кейнс разгадал ультиматум в вежливой записке Блэкетта. Это была возможность, которая могла больше никогда не представиться. Политический выбор, сделанный в следующие несколько дней, должен был определить военную экономику империи, а возможно, и исход всего конфликта. «Ошибка, — заметил Ллойд Джордж, — может подорвать репутацию и доверие, столь необходимые для полной мобилизации и использования средств для ведения вой ны «. И вот Кейнс, который не умел водить автомобиль и даже не мог себе его позволить, отправился в Лондон на мотоцикле.
Город находился в плену у банкиров, одержимых самыми свирепыми финансовыми демонами. «Эти три [банковских] выходных были одними из самых напряжённых и тревожных дней в моей жизни, — вспоминал Ллойд Джордж много лет спустя. — Испуганные финансисты не похожи на героев». Крупнейшие банки объединились в попытке разработать и предложить Казначейству план спасения. Стратегия была простой: прекратить выдавать золото иностранным клиентам, банкам и правительствам, хранить его в Англии и использовать для стабилизации отечественных кредитных организаций.
Череда банкротств финансово- кредитных учреждений погубила бы фондовый рынок и все предприятия, бравшие кредиты для работы, — от ферм до универмагов. Но самой пугающей перспективой оставалось потенциальное исчерпание золотых запасов Банка Англии. Это бы нанесло сокрушительный удар как по политическому престижу страны, так и по всей международной валютной системе.
Предложенный план действий отражал взгляд банкиров на кризис: они не получали денег, и им нужно было выжить. Их решение было весьма привлекательным для Ллойд Джорджа и Казначейства в это непростое время. Накопление золота внутри страны не только помогло бы спасти банки, но и укрепило финансовое положение империи в предстоящем военном конфликте. Больше золота в Британии означало бы бóльшую экономическую власть империи над врагами и большее влияние среди союзников.
Эти соображения всё больше давили на Ллойд Джорджа в понедельник, 3 августа, когда Германия объявила вой ну Франции. В тот день министр иностранных дел Великобритании сэр Эдвард Грей выступил в Палате общин и призвал парламент поддержать Францию в случае немецкого вторжения.
Пока министр иностранных дел выступал в парламенте, Ллойд Джордж и Казначейство вели дебаты в Уайтхолле, Кейнс разрабатывал собственный план по спасению.
И он был противоположен идеям банкиров. Любой иностранец, решивший потребовать причитающееся ему золото, должен был получить его в полном объёме. А вот внутренние потребности, в том числе и самих банков, можно было бы закрыть с помощью новых банкнот. Это позволило бы Банку Англии сохранить золото для покрытия международных обязательств.
Банкиры пришли в ужас. Но они, по мнению Кейнса, неверно оценивали кризис, рассматривая его через призму собственного выживания. Никто не задумывался, к чему их это выживание должно было привести. Главным вопросом для Банка Англии Кейнс видел не золото, а экономическую мощь. Так же как главным вопросом грядущей вой ны выступало не количество винтовок, а политическое господство Великобритании. Золото оставалось инструментом, возможно, оружием, но не самоцелью. «Бесполезно накапливать золотые резервы в мирное время, если не предполагается использовать их во время опасности», — писал Ллойду Джорджу Кейнс. И сейчас, по его мнению, опасный момент настал.
По мнению Кейнса, реальная финансовая мощь Лондона зиждилась не на запасах относительно бесполезного металла, а на международной репутации надёжного партнёра. Если бы Банк Англии продолжал выполнять обязательства перед иностранцами, Лондон сохранил бы положение мирового финансового центра, а вместе с ним и экономическую власть над другими странами. Опасения и требования же местных банкиров оказались в данной ситуации относительно неважными. Все остальные страны Европы придерживались стратегии внутреннего накопления, но они не были главными банковскими центрами того времени. Этот статус обладал огромной силой, но вместе с тем требовал деликатности. Если бы Лондон нарушил свои обязательства и тем самым подорвал уверенность стран- партнёров в своей надёжности, его место могла легко занять другая держава. А это навсегда ослабило бы позиции Великобритании на мировой арене.
И именно коммерческие банки несли ответственность почти за все риски, с которыми столкнулся британский центробанк. Хотя политиков встревожил отток средств из французских фондов, и Банк Англии, и Казначейство понимали: лишь небольшая часть напрямую связана с иностранными требованиями. Подавляющее большинство проблем явилось результатом паники соотечественников. Опасаясь, что хранилища Банка Англии скоро опустеют, банки брали золото даже тогда, когда в нём не нуждались. Просто чтобы не оказаться с пустыми руками, если оно понадобится. По мере того как паника истощала резервы центрального банка, худшие опасения начали сбываться. За день до каникул — 1 августа — Банк Англии сообщил Казначейству, что за последние несколько дней только отечественные организации изъяли из золотого запаса более 27 млн фунтов стерлингов — почти в семь раз больше, чем ушло во Францию. К концу рабочего дня в распоряжении центробанка должно было остаться менее 10 млн фунтов стерлингов.
«Банкиры совсем потеряли голову, они просто оцепенели и не в состоянии мыслить последовательно», — писал Кейнс отцу 6 августа.
Он не стал призывать отказываться от внутренней связи между золотом и валютой. Граждане технически сохраняли право обменивать новые банкноты на золото, но право это было эфемерным. Сейчас главным стало сохранить золото для внешних платежей. Ранее в своей книге Кейнс предлагал нечто подобное для Индии. И теперь он придумал похожий план. «Золото должно быть доступно только в головном офисе Банка Англии, — сказал Кейнс Ллойд Джорджу. — Любой действительно нуждающийся может приехать в Лондон лично и получить своё золото». Для жителя Корнуолла или Шотландии о такой поездке не могло идти и речи: слишком долго и далеко.
Кейнс будет десятилетиями бороться с золотым стандартом, и его труды определят будущий политический курс по обе стороны Атлантики. Но в тот момент он был малоизвестным учёным без официальных должностей в Казначействе или правительстве. И он пытался настроить канцлера казначейства против официального консенсуса банковской элиты. Кейнс осознавал масштаб экономического ущерба, если его план не сработает. Но его смелый совет стал результатом многомесячных размышлений о том, какую роль должно играть правительство в управлении национальной экономикой. Кейнс знал: у него есть союзники в Банке Англии и Казначействе. В конце концов, они и пригласили его в Лондон. «Решение проблемы с центробанком, — писал он Блэкетту позже, — было не просто вопросом восстановления золотого запаса». Оно «на самом деле касалось гораздо большего — где будет находиться центр власти и ответственности на лондонском денежном рынке». В Казначействе или в крупных банках?
То, как банкиры во время кризиса преследовали только собственные интересы, заставило Кейнса ещё осторожнее относиться к их политическому влиянию. Так, в письме своему наставнику по экономике Альфреду Маршаллу он раскритиковал работу двух банковских руководителей, которую наблюдал во время поиска антикризисного решения. «Один был труслив, а другой эгоистичен. Они, несомненно, вели себя плохо». Охваченные «паникой и отчаянием», банкиры сосредоточились на собственной краткосрочной «материальной выгоде», не думая о «чести наших старых традиций или будущем добром имени». Для защиты национальных интересов требовался политический надзор.
Во вторник, 4 августа, немецкие вой ска вошли в Бельгию. Через несколько часов британское правительство объявило Германии вой ну. Дэвид Ллойд Джордж согласился с планом спасения Кейнса. Казначейство бросилось печатать деньги до окончания банковских каникул в пятницу, 7 августа. В четверг Парламент принял закон, легализующий новые банкноты. Общественность с нервным нетерпением ждала сообщений с фронта, а финансовый мир затаил дыхание в преддверии начала работы рынков. Утро должно было принести спасение или крах.
План Кейнса сработал. Британская общественность приняла свеженапечатанные деньги. Банк Англии стабилизировался. Цены не подскочили. Люди даже начали делать вклады вместо того, чтобы снимать средства. И хотя фондовый рынок не работал ещё пять месяцев, самая опасная, острая фаза кризиса миновала. Финансовая мощь Лондона осталась нетронутой. В то время как страна за страной объявляла о приостановке международных платежей золотом, Великобритания оставалась единственным крупным государством, полностью выполнявшим свои обязательства.
Этот опыт сильно повлиял на Кейнса. Он осознал: финансовые рынки отличаются от упорядоченных структур из учебников экономики.
В жизни колебания цен отражали не благоразумие рациональных субъектов, преследующих собственные интересы, а суждения несовершенных людей, пытающихся ориентироваться в ситуации неопределённости. Стабильность рынка зависела не столько от равновесия спроса и предложения, сколько от политической власти, обеспечивающей порядок, легитимность и надёжность.
Двадцать два года спустя эти наблюдения лягут в основу экономической теории, представленной в magnum opus Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег»:
«Заметная часть наших действий, поскольку они направлены на что‑то позитивное, зависит скорее от самопроизвольного оптимизма, нежели от скрупулёзных расчётов, основанных на моральных, гедонистических или экономических мотивах. Вероятно, большинство наших решений положительного характера <…> принимается под влиянием одной лишь жизнерадостности — этой спонтанно возникающей решимости действовать, а не сидеть сложа руки. А отнюдь не по причине арифметической средней из тех или иных количественно измеренных выгод, взвешенных по вероятности каждой из них. Предпринимателям остаётся лишь изображать деятельность, которая якобы направляется в основном мотивами, сформулированными в их собственных планах на будущее, какими бы искренними и правдивыми они ни были. Лишь в немного большей степени, чем экспедиция на Южный полюс, предпринимательство основывается на точных расчётах ожидаемого дохода. Поэтому, когда жизнерадостность затухает, самопроизвольный оптимизм гаснет и нам не остаётся ничего другого, как полагаться на один только математический расчёт. Тогда предпринимательство хиреет и испускает дух — даже если опасения потерпеть убытки столь же неосновательны, какими прежде были надежды на прибыль». (41)
Этот урок не ограничивался периодами острого кризиса. «Рынки, — заключил Кейнс, — социальное, а не математическое явление. И экономике никогда не стать точной наукой с непоколебимыми законами, как физике. Экономика выступает гибкой областью традиций, эмпирических правил и регулировок. Совсем как политика. Рыночные сигналы — цена товара или процентная ставка — ненадёжные ориентиры в отношении потребительских предпочтений или корпоративных рисков в реальном мире. В лучшем случае они приблизительны и всегда меняются в зависимости от оценки уровня неопределённости».
Кризис 1914 года дал толчок карьере Кейнса. Перестав быть незначительным, замкнутым учёным, он получил должность главного советника по военным финансам Великобритании — один из самых влиятельных постов во всём правительстве во время Первой мировой вой ны. Он перешёл от изучения математических моделей с Расселом и другими кембриджскими коллегами к общению с ведущими мировыми политиками, поездкам во Францию и Соединённые Штаты для переговоров о займах и поставках вооружений и продовольствия. Теперь, по словам племянника Вирджинии Вулф Квентина Белла, «он был человеком будущего <…> хотя никто в то время и не мог предвидеть, насколько известным и скандальным он станет».
«Я еду в Париж. Переговоры начнутся в воскресенье или понедельник, — радостно сообщал Кейнс отцу в конце января 1915 года. — Собрались лучшие из лучших: Ллойд Джордж, Монтэгю, управляющий Банком Англии, и я вместе с личным секретарём. Мы будем гостями французского правительства». «Трактат о вероятности» должен был подождать.