Ицхак Кальдерон Адизес

Ицхак Кальдерон Адизес — основатель Adizes Institute, почетный доктор наук РЭУ им. Г. В. Плеханова, один из ведущих мировых экспертов в области эффективности бизнеса и правительственной деятельности.
За 40 лет работал с ведущими организациями мира и был консультантом правительств разных стран. Институт Адизеса, специализирующийся на управлении изменениями, имеет филиалы в США и 14 странах. Преподавал в Калифорнийском, Стэнфордском, Колумбийском университетах и университетах Израиля. Имеет степень PhD и MBA Колумбийского университета. Автор более 20 книг, переведенных на 31 язык. Входит в топ-100 лучших консультантов в сфере лидерства по версии Executive Excellence.

В мире Адизес стал известен благодаря своим исследованиям в области управления изменениями и жизненными циклами компаний. Он разработал знаменитую модель PAEI, которая описывает четыре роли любого человека, необходимые для эффективного управления: Producer (Производитель), Administrator (Администратор), Entrepreneur (Предприниматель) и Integrator (Интегратор).

Все осложнялось тем, что мы приехали в Бердице без денег. Как без них нам добывать продукты, чтобы есть? И тут нас снова спасла изобретательность отца. Наше прибытие совпало с деревенской свадьбой. Там было около 50 или 60 гостей: все танцевали, пели и стреляли в воздух из пистолетов. Внезапно раздался крик: кому-то в шею попала шальная пуля. Празднование прекратилось. Гости толпились и выкрикивали разные предложения, как оказать первую помощь, но врача не было ни среди них, ни во всей деревне. Все столпились вокруг раненого. Мой отец понял, что это шанс и властно сказал: «Дайте взглянуть». Его пропустили. Он промыл рану водой — другого дезинфицирующего средства не было. Пуля не задела артерию — это придало папе уверенности.

«Ему нужно каждый день по два часа прогревать шею на солнце, — сказал он, — пока не заживет». Лечение было несложным, но, здравый смысл и немного опыта со времен работы в больнице сработали — так отец стал деревенским доктором. Он продолжал поддерживать легенду, по которой мы были мусульмане, но востребованным и своим в общине стал не поэтому: больные и раненые жители приходили к нему за лечением, а платили за услуги яйцами и курами. Через несколько недель после свадьбы бабушка приехала к нам с дедушкой и стала помощницей «доктора». Она знала какие-то народные средства от простуды и даже умела принимать роды. И это пригодилось. Однажды у женщины из деревни начались схватки. Она сильно кричала. Бабушка развела костер и раскалила на нем кирпичи, а девушке велела присесть над ними на корточки. Это сработало: ее родовой канал от жара открылся. Но вопли при этом не прекратились: я испугался и забился в дальний угол комнаты.

***

В албанской деревне Бердице мой отец в первый и единственный раз в жизни гордился собой. Изменилась даже его походка. Он больше не сутулился и не шаркал ногами, а двигался уверенно, с высоко поднятой головой. Казалось, папа и сам поверил, что он — врач.

Каждый день во дворе сидели толпы больных в телегах и ждали своей очереди на прием. Они входили в крошечный дом с голыми стенами и благодарили его еще до того, как он произносил хоть слово. Заботой он не обделял никого. «В конце концов, — говорил он — я же деревенский врач».

Счастье и гордость переполняли отца. Он не только кормил семью, но и чувствовал свою значимость, наслаждался уважением со стороны жителей деревни. Но все остальные в нашей семье жили в страхе. Родители без остановки спорили: мать умоляла отца не оставаться на виду у всех и повторяла, что из-за его растущей известности нас обнаружат. Итальянские чернорубашечники могли услышать про популярного доктора из отдаленного поселка в горах без электричества и водопровода. И проверить его. Если они появятся у нас на пороге, мы не сможем доказать, что мы мусульмане. Как только они потребуют документы, нам конец. Или, если умрет кто-то из пациентов, его семья может потребовать возмездия по их обычаям. Поэтому страхи матери были обоснованы.

Однажды утром я шел за водой вместе с двумя женщинами из деревни. На извилистой тропинке к реке мы встретили двух всадников, одетых в черное с головы до ног. У каждого за поясом был кинжал, винтовка и запас боеприпасов на патронных лентах, перетянутых через грудь. Их лица почти целиком скрывали повязки. Свирепыми взглядами они походили на злодеев, которых я гораздо позже видел в вестернах. Казалось, они испепелят нас. Я собрал все мужество, чтобы не убежать.

Вслед за ними верхом ехала старая крестьянка и стонала при каждом шаге осла. Через серую марлю на ее руке проступала темная кровь.

«Бабушка, — спросила одна из женщин, — почему ты плачешь?»

Старушка рассказала свою историю. Двое вооруженных мужчин оказались ее сыновьями и один из них недавно женился. Когда она пекла хлеб на свадьбу, от деревянной лопаты откололась большая щепка и проткнула ей руку. Сначала она не обратила на это внимание, но позже рана воспалилась: вся кисть распухла, а инфекция распространилась вверх по конечности. Тогда она обратилась к итальянскому военному хирургу в Шкодере. «Слишком поздно, — сказал он ей. — Она сильно инфицирована. Ее нужно ампутировать». Старушка не могла представить себе, как будет жить без правой руки. Не хотела даже думать об этом, поэтому решила вернуться в свою деревню и умереть. Поэтому сыновья везли ее домой.

«Нет, нет, не плачь, — успокаивали ее женщины из нашего села. — Только подумай, как тебе повезло, что наши пути сошлись!». Они возбужденно перекрикивали друг друга. «Прямо здесь, в этой самой деревне, есть врач, который творит чудеса! — объявили они. — Смотрите! Вот его сын!». Дамы указывали на меня, будто одно только мое существование доказывало подлинность чудес, которые творил мой отец. Женщины настаивали, чтобы она обратилась к «доктору Селману» — такое имя взял мой папа: «Вот увидите, он спасет вашу руку!». Я думал, что умру от страха прямо там. Мне было всего семь, но даже тогда я понимал, что случай слишком серьезный, чтобы отец мог помочь. Я знал, что у него нет медицинского образования. Армейский хирург уже поставил диагноз. Нужна операция. Разве можно вылечить ее воспалившуюся руку с помощью солнца и гигиены? Я в ужасе молчал. Мужчины кивком указали в сторону нашей деревни. Выбора не было — нужно было вести их в «клинику». В смятении я плелся в деревню по знакомой тропинке, а за мной следовали стонущая женщина и ее грозные сыновья. У меня дрожали колени. Если с ней что-нибудь случится, они рассвирепеют. Скорее всего, нам отрежут головы. Во время войны, в горах, вдали от цивилизации, нас некому будет защитить.

***

Мы вошли в комнату для осмотра. Отец говорил своим резким, но приятным голосом врача. Он звучал уверенно. «Пожалуйста, бабушка, снимите повязки». Она послушно выполнила его указания и рассказала о диагнозе итальянского военного хирурга, пока папа осматривал руку.

Мама посмотрела на сыновей старушки. Пытаясь сдержать слезы, она взмолилась на ладино: «Estas loku? Tu no sos doctor! Que estas haziendo? Mos vas a matar a todos!» («С ума сошел? Ты же не врач! Что ты делаешь? Ты всех нас погубишь!»). Она была в панике.

Мои бабушка и дедушка тоже испугались и попытались его вразумить. Он должен был согласиться с диагнозом военного хирурга, сказать женщине, что ничем не может ей помочь, и отпустить ее домой. Иначе он рискует теми немногих членами семьи, которые еще остались в живых.

Отец кивал, но не слушал, а что-то искал в своем бритвенном наборе. Бабушка и дедушка заплакали, а мама упала в обморок. Папу это не смутило. Он вернулся в смотровую, чтобы подготовиться к операции.

«Возьми с полки вон тот металлический тазик, — приказал он мне. — Держи его прямо под ее рукой». Я всегда его слушался. Если бы я возразил, меня бы побили. Он взял бритву и несколько минут держал ее над пламенем свечи, дезинфицируя лезвие. Это выглядело так естественно и легко, будто он действительно был врачом. Затем провел им по коже ее воспаленной руки. От боли старушка зашипела. Это был лишь неглубокий надрез на поверхности. Он обеими руками с силой надавил на ткани вокруг раны. В тазик стекали кровь и желто-зеленый гной. Я трясся и думал, что упаду в обморок. Перепугался, но мне удалось остаться в сознании и сделать то, что приказал отец. Полагаю, лишь по счастливой случайности он не перерезал вену. И даже сейчас от этой мысли сердце у меня бешено колотится. С тех пор мне не по себе от вида крови. Когда гной перестал течь, отец отпустил руку, вывел женщину во двор и велел ей прогреть конечность на солнце — его излюбленное лечение. Когда она пришла в себя, он велел ей приходить каждый день. Ежедневно отец повторял процедуру с бритвой и солнцем в разных местах руки. Каждый раз я держал металлический тазик. Каждый раз, выпустив гной, отец отправлял ее на улицу, чтобы она в течение часа держала руку на солнце. Не знаю, что бы он делал, если бы погода была пасмурной или дождливой. Или если бы он задел вену. Но в результате она выздоровела. Мой отец спас руку старухи. После этого ее сыновья начали нас опекать, и поэтому у нас всегда была еда.

***

Когда в июне 1965 года я получал степень MBA, студенты протестовали против войны во Вьетнаме и сорвали церемонию вручения дипломов. Когда я жил в Югославии, никто не осмеливался выступать против действий или бездействия правительства. В Израиле я тоже не помню ничего подобного — во всяком случае, в те времена. Мы все были озабочены тем, чтобы свести концы с концами. Как это возможно в Америке? Зачем здесь кому-то протестовать? Это обескуражило меня, но еще больше я удивлялся тому, что этому не противодействовали.

Я поехал в Америку за докторской степенью, но тем летом моя альма-матер, Колумбийский университет отверг меня из-за тройки по одному из предметов. Мне пришлось отправиться в бизнес-школу Нью-Йоркского университета в центр города, где в то время преподавал Питер Друкер. Он уже тогда стал звездой бизнес-образования и был очень знаменит. Вот кого я должен превзойти, сказал я себе. Тридцать лет спустя Джордж М. Гендрон, редактор журнала Inc., написал отзыв на одну из моих книг: «Практически всему, что я знаю об управлении организацией, я научился от двух людей: Питера Друкера и Ицхака Адизеса». Превзошел ли я его? Пока нет. Пока у него на три почетных докторских степени больше, чем у меня.

С Друкером или без, я сразу понял, что Нью-Йоркский университет не для меня. Поэтому связался с Биллом Ньюманом, преподавателем менеджмента, и меня мгновенно приняли в Колумбийский университет на программу PhD. Еще одна рука помощи, еще один второй шанс. Это Америка — страна достаточно богатая и открытая, чтобы предоставить такую возможность тем, у кого хватает страсти и напора.

Двухчасовая подработка в кафетерии Международного дома давала мне бесплатное питание, а грант — деньги. Этого было достаточно, чтобы продержаться на плаву, но мне нужно было больше. Я нашел работу ночным охранником в отделе закупок Министерства обороны Израиля в Нью-Йорке. Платили там хорошо, а угроз в то время не было, так что работа была легкой. Через выходные, три дня подряд с вечера пятницы до понедельника я приходил в офис к 17:30, чтобы запереться в здании и заниматься до тех пор, пока не усну. Еду доставляли мне ко двери. В свободные выходные я играл на аккордеоне в Бруклине для движения «Молодая Иудея», а в будни — на уроках израильских народных танцев или в ресторане. Только работа и учеба — больше ничего.

Кто знает, когда закончатся деньги? Я на всю жизнь усвоил, что работу нужно ставить на первое место, а удовольствие — на последнее. И мне потребовалось полвека, чтобы понять: эта установка помогала избегать трудностей и опасностей от близких отношений. Тогда я этого не замечал. Вел себя как типичный «выживальщик», который постоянно стремится к успеху, большую часть своей жизни. Независимо от того, насколько обеспечено жил.