Большие политические катастрофы почти никогда не происходят в один день. Им предшествует цепочка решений, каждое из которых в момент принятия может казаться ситуативным, временным или даже незначительным. Но спустя годы именно эти решения определяют направление движения страны.
Олег Царёв, в прошлом депутат Верховной рады Украины, считает, что современный украинский кризис необходимо рассматривать именно так — как результат нескольких десятилетий политической истории. В его трактовке нынешний конфликт не возник внезапно в 2022 году и даже не начался с событий 2014 года. Его истоки лежат значительно глубже — в последствиях распада СССР, формировании новой украинской идентичности, борьбе элит, внешнем влиянии и постепенно исчезавшей способности политических групп договариваться между собой.
«Всё, что мы сейчас наблюдаем, — это последствия распада Советского Союза», — говорит Царёв.
Развилки, которые были упущены
Размышляя о том, когда ещё можно было избежать дальнейшей эскалации, Царёв возвращается к событиям 2014 года.
«Самое лёгкое, минимальное вмешательство нужно было на этапе Майдана», — считает он.
По его словам, после смены власти Украина оказалась в состоянии политического раскола. Киев и западные регионы страны поддерживали новые силы, пришедшие к власти, тогда как на востоке сохранялись прежние политические и административные структуры.
«После Майдана Украина разделилась на две части. В Киеве и Западной Украине к власти пришли новые силы, захватили власть военным, вооружённым путём. А на Восточной Украине везде были губернаторы, силовики — всё это было связано с Восточной Украиной. И все понимали, что будут уголовные дела, преследования, снятие с должностей», — вспоминает Царёв.
По его мнению, именно тогда существовала возможность политического решения.
«Тогда консолидировался весь Юго-Восток. В тот момент можно было просто политически помочь. И тогда были условия для сохранения Украины единой».
Вторая развилка, которую он выделяет, связана с военным балансом того периода.
«Украинская армия была чрезвычайно слаба. Если бы Россия вооружённым путём вмешалась тогда и не остановилась перед Мариуполем, она могла зайти очень далеко», — утверждает Царёв.
При этом он признаёт, что дальнейшее развитие событий оказалось значительно сложнее первоначальных прогнозов. Время, считает он, работало не на политическое урегулирование.
Именно поэтому Минские соглашения он рассматривает как ещё одну упущенную возможность остановить развитие конфликта.
Украина, которая могла быть другой
Но в то же время возникает более фундаментальный вопрос: могла ли вообще существовать независимая Украина, которая одновременно сохраняла бы тесные отношения с Россией и не превращалась бы в её противника?
Царёв отвечает на него через простую человеческую аналогию.
«Для того чтобы жить с человеком, поддерживать дружбу, надо встречаться, надо вникать в его проблемы, помогать, поздравлять с днём рождения и с праздниками, прилагать какие‑то усилия», — говорит он.
То же, по его мнению, относится и к отношениям государств. По его мнению, для того чтобы Украина была враждебна России, была создана целая структура, вливались деньги, работали спецслужбы. Со стороны России, он такой деятельности не помнит.
В его оценке, Россия после распада СССР недостаточно последовательно работала с украинским обществом и политическими элитами.
«Если бы Россия сама работала на Украине, я уверен, что усилия России были бы преобладающими и дали бы положительный результат», — считает Царёв.
Эта мысль для него важна потому, что она переводит разговор с уровня конкретных политиков на уровень долгосрочной политики государства. По мнению бывшего депутата, влияние на соседнюю страну невозможно сохранить исключительно за счёт исторической близости. Его необходимо постоянно поддерживать.
Майдан как предупреждение
В 2014 году Царёв уже находился внутри украинской политической системы и публично предупреждал о последствиях смены власти.
«Во время Майдана я выступал и говорил: исходя из того, что я знаю, если власть Януковича будет свергнута с нарушением Конституции, в Украине будет гражданская война», — вспоминает он.
Однако, по его словам, тогда его предупреждения не воспринимались всерьёз. Коллеги и жители Украины спорили с ним, говоря, что перевороты случаются часто. Народ не верил в серьёзность рисков.
После 2014 года, приехав в Россию, Царёв пытался объяснить российским политикам, почему происходящее на Украине нельзя воспринимать как очередной внутренний кризис.
«Мне тогда говорили: у вас, у хохлов, всё время какие‑то Майданы, а потом вы приходите, просите скидку на газ и просите, чтобы мы опять вас взяли к себе. Нужно не обращать внимания», — рассказывает он.
Но сам Царёв видел ситуацию иначе. По мнению Царёва, переворот, который произошёл в Украине, — это война. Сегодня, когда последствия тех событий стали масштабными, Царёв считает, что его первоначальная оценка получила подтверждение.
«Сейчас многим становится понятно, что всё это было изначально. Все события на Украине, Майдан и остальное — это была история не про Украину», — говорит он.
И сам отвечает на вопрос, про что тогда была эта история:
«Против России».
Кто управляет украинской политикой
При этом бывший депутат Рады не рассматривает украинскую политику как исключительно управляемую извне. Напротив, по его мнению, значительная часть происходящего связана с внутренней борьбой украинских элит. Но сегодня, по его мнению, на Украине идёт борьба сразу нескольких политических центров.
«Сейчас мы наблюдаем антикоррупционные скандалы, Майданы. Это борьба за власть внутри Украины между двумя группировками».
В одной части этой системы он видит президента Владимира Зеленского и его политическое окружение, в другой — антикоррупционные органы и связанные с ними грантовые организации.
«Это одна политическая сила. Там и демократы, и Соединённые Штаты, и Европейский союз».
При этом он подчёркивает, что украинские элиты никогда не были единым политическим организмом. Они постоянно конкурировали между собой, заключали временные союзы и затем вновь вступали в конфликт.
«Всегда были разные силы. Не было бы разных сил, не было бы таких выборов, когда ставят на одних, другие — на вторых», — говорит он.
Однако в украинской истории были моменты, когда эти силы действительно объединялись. Так, максимальная консолидация олигархов была за Януковича на президентских выборах. Все, включая Коломойского, поддерживали этот консорциум. Другой пример Царёв связывает с борьбой против Андрея Ермака.
«Второй такой момент общей консолидации — когда свергали Ермака. Реально все объединились: Арахамия со „Слугами народа“, Тимошенко, Порошенко, все олигархи. Даже Коломойский, сидящий в тюрьме, выступал против Ермака. Пинчук, фракции — все».
Но подобные моменты единения, по его мнению, недолговечны.
Коррупция как часть механизма
Разговор об украинской политике неизбежно приводит к коррупции. Борьба с ней была одним из главных лозунгов практически всех политических перемен последних десятилетий. Однако каждая новая власть в итоге сталкивалась с той же проблемой.
Царёв предлагает смотреть на неё не только как на преступление или отклонение от нормы.
«Я считаю, что-то, что произошло в Украине, — следствие в первую очередь очень активной системной работы. Коррупция потихонечку стала частью системы».
В определённый период, по его словам, к нашему удивлению, коррупционные механизмы даже выполняли функцию неформального экономического регулятора.
«Коррупционные деньги — это была смазка, которая позволяла государственному аппарату действовать, работать на благо экономики. Предприниматель давал деньги, а чиновник выполнял какие‑то действия. Благодаря этому получались налоги и рабочие места».
Сама система, таким образом, постепенно начинала воспроизводить себя. Но сегодня, считает Царёв, коррупционная проблематика давно вышла за пределы Украины. При этом Царёв считает, что общественное восприятие коррупции зависит не только от её реальных масштабов, но и от того, кто и насколько активно выносит эту тему в публичное пространство.
«Если вы возьмёте вопрос Украины, то коррупция сейчас на первом месте. Вплоть до последнего времени это было так. Думаю, в первую очередь это связано с тем, что грантовые организации не работают, не поднимают эту тему и не развивают её».
Идентичность, которую строили через дистанцию
Особое место в украинской истории Царёв отводит поиску национальной идентичности. Он считает, что после распада СССР новые государства неизбежно должны были определить собственное место в мире. Но в случае Украины процесс оказался особенно болезненным.
«Чем больше республика была связана с Россией, с русскими, с русским языком, с русской культурой, тем сильнее для того, чтобы доказать необходимость своей деятельности, своей отдельности, националистам надо было размежёвываться от России», — сказал Царёв, добавив, что похожие процессы происходили и в других бывших советских республиках.
При этом существует, по его словам, парадокс: те страны, которые сильно отличаются от России, им не так сильно надо доказывать, что они не русские. Украина же оказалась в принципиально иной ситуации — исторически, культурно и языково она была гораздо теснее связана с Россией.
Поэтому, считает Царёв, процесс формирования новой идентичности неизбежно сопровождался размежеванием.
Русский и украинский
Языковой вопрос в этой логике становится не отдельной темой, а частью общего спора об идентичности. Для миллионов украинцев русский язык десятилетиями был языком семьи, повседневного общения и культуры. Для другой части общества украинский язык постепенно становился главным символом национального государства.
Царёв выступает за официальное двуязычие.
«Должно быть два государственных языка: русский и украинский», — говорит он.
После паузы добавляет:
«А в идеале один — русский. Это я так считаю».
При этом сам Царёв признаёт, что языковая ситуация сложнее формального государственного статуса. Даже в простом языковом вопросе, какой предлог ставить — «в» или «на», он видит историческую неоднозначность: в разговорной речи употребляет привычное ему «на Украине», но, описывая конкретное событие, может сказать «в Украине».
В конечном счёте спор о языке для Царёва — это спор не столько о правилах употребления слов, сколько о том, насколько новая украинская идентичность должна быть отделена от русского культурного пространства.
Какой будет Украина
Предсказывать судьбу страны на десять лет вперёд Царёв не берётся.
«Мы сейчас находимся в такой ситуации, что нам сложно сказать, что будет через полгода. А то, что будет через десять лет, тем более».
Но один прогноз он считает очевидным — такую Украину, какую мы её знали и понимали, мы больше не увидим никогда. Причина — не только изменение политической системы и территориальные последствия конфликта.
По мнению Царёва, дальнейшее развитие страны будет во многом зависеть от того, чем закончится конфликт и сохранится ли нынешняя степень внешней поддержки.
«Если война закончится, Запад, скорее всего, утратит интерес к Украине. Опять‑таки надо смотреть, как закончится. Но самый вероятный вариант — утратят интерес, прекратят финансирование, вернутся с фронта фронтовики», — считает Царёв.
И именно послевоенный период, считает он, может оказаться не менее сложным, чем сама война.
Можно ли вернуться назад
При этом Царёв не исключает восстановления отношений между Россией и Украиной.
«Если убрать влияние западных стран и закончится вооружённый конфликт, то Украина притянется к России. У меня нет ни малейшего сомнения».
В качестве иллюстрации он приводит почти анекдотичный, но показательный пример. Так, недавно он рассказывал про человека, который является спонсором Фёдорова, спонсором Майданов, производителем дрона «Баба-яга». Этот человек ведет бизнес, в том числе на одном из маркетплейсов России.
Для Царёва это пример того, насколько прагматичными могут оказаться экономические связи даже после масштабного политического конфликта. Политик уверен, что если бы у этого человека была возможность продавать России дроны, он бы с большим удовольствием это делал.
Историческая память, политические конфликты и человеческие связи в этом смысле существуют одновременно. Они могут противоречить друг другу, но ни одна из них не исчезает полностью.
После окончания войны
Именно поэтому вопрос о будущем Украины для Царёва неотделим от вопроса о том, что останется после войны.
Можно изменить границы, политические институты, язык государственных документов и внешнеполитический курс. Значительно сложнее изменить демографию, личные истории и опыт целого поколения.
Украина после конфликта будет страной, в которой миллионы людей получили совершенно иной опыт. Кто‑то уехал, кто‑то воевал, кто‑то потерял близких, кто‑то сделал карьеру в новой политической системе. Для каждого из этих людей война станет частью личной биографии.
Возвращение к состоянию, существовавшему до 2014 года, Царёв считает практически невозможным. Но восстановление отношений между обществами он не исключает. Более того, считает его исторически возможным в случае изменения политической среды.
В этом заключается одна из главных особенностей его взгляда на украинскую историю: он рассматривает нынешнее противостояние как результат конкретного политического курса, а не как окончательное уничтожение всех прежних связей.
История вместо финала
В конце разговора Царёв вспоминает любимую книгу — «Обещание на рассвете» Ромена Гари. А затем — строчку Владимира Высоцкого: «Нас всегда заменяют другими, чтобы мы не мешали вранью».
Эта фраза, по его словам, во многом объясняет его отношение к публичной политике.
«Я очень уважаю своих подписчиков в Telegram. Я считаю, что им надо говорить то, что происходит. Народу надо говорить правду».
Он выступает против подхода, при котором обществу намеренно не сообщают часть информации, считая людей неспособными её воспринять.
«Не надо считать, что людям нужно что‑то недоговаривать, что‑то от них скрывать, чтобы они случайно не поранились. Это неправильный подход. Я не сторонник его».
Возможно, именно поэтому разговор о будущем Украины у Царёва постоянно возвращается к прошлому. Чтобы понять, какой может стать страна после войны, необходимо понять, почему она пришла к нынешней точке.
В его интерпретации украинская история последних тридцати лет — это не движение по заранее заданной траектории. Это последовательность развилок, на каждой из которых существовали разные варианты будущего.
Можно спорить с его оценками конкретных событий, причин и участников. Но сама логика вопроса остаётся важной: что произошло бы, если бы в определённый момент элиты смогли договориться? Если бы после распада СССР Россия и Украина построили другую модель отношений? Если бы Майдан закончился политическим компромиссом? Если бы Минские соглашения стали не паузой, а механизмом окончательного урегулирования?
История не знает сослагательного наклонения. Но политика, в отличие от истории, постоянно живёт именно в нём — потому что любое решение создаёт следующую развилку.
И теперь Украина стоит перед самой большой из них. Вопрос уже не только в том, каким будет окончание конфликта. Вопрос в том, какая страна возникнет после него и сможет ли она наконец найти внутри себя механизм, позволяющий разным частям общества существовать в рамках одного государства.
Потому что, если верить логике последних десятилетий, главный риск для Украины заключается не только в том, что одна политическая сила может победить другую. Он в том, что очередная победа одной стороны над другой снова будет восприниматься как необходимость окончательно исключить проигравшую из политического будущего страны.