Создавать будущее, сохраняя прошлое ...

Юнус ненадолго приехал в Санкт-Петербург, чтобы закончить работу по заказу Института ядерной физики Узбекистана. Мы встретились в мастерской завода «Монументскульптура», среди множества работ разного времени. Это святая святых советских, российских и петербургских скульпторов — именно здесь работали Мухина, Аникушин, Вучетич, Церетели… Разговор зашёл о том, что объединяет соотечественников по всему миру: о патриотизме, культуре, постмодернизме и особом пути России. И главное — об идее и воплощении нового российского проекта «Стела межнационального единства».

— В ранней юности вы уехали из Самарканда учиться в Ленинград, потом работать в Лондон. Это же такие разные миры! Как вам дались эти перемены и знакомо ли вам чувство ностальгии?

— Знаете, в юности многое происходит неосознанно, вы живете сегодняшним днем, будущим. Не могу сказать, что я тосковал по каким‑то конкретным местам, скорее — на уровне подсознания. Я родился в традиционном архаичном обществе, в 16 лет приехал в Питер, в 17 — поступил в Академию художеств. Я ходил по тем же коридорам академии, что и Марк Шагал, по тем же улицам, по которым гулял Пушкин, работал в мастерских, где творили Клодт и Трубецкой. Я вдруг очутился в городе, где развивалась великая культура. Ну и вся эта романтика вокруг, белые ночи…

Мои сокурсники меня опекали — у некоторых дети были моими ровесниками, потому что на факультет скульптуры после школы никто не поступал, я был самый молодой. Они относились ко мне как к сыну, как к младшему брату. А когда я приехал после десятилетнего перерыва в Узбекистан, то вдруг увидел, — ничего из хранившегося в моей памяти уже нет, всё другое. И тогда я осознал, что мы скучаем не по месту; ностальгия — это когда мы скучаем по самим себе. По своему детству, юности, по прежним ощущениям и восприятию мира — по тому, куда невозможно вернуться.

— В Лондоне вы общаетесь со своими соотечественниками, выходцами из СССР?

— В 90‑е годы там было очень мало выходцев из бывшего Советского Союза, всего несколько человек. У меня ведь поездка в Лондон получилась случайно. В Академию художеств приезжали галеристы из Великобритании и предложили мне сделать у них выставку. Я свои работы перевез из Питера в Лондон на грузовом судне. Выставка прошла очень успешно, я все распродал и появились деньги. Молодой был, мне было чуть больше двадцати, не понимал, что сколько стоит или не стоит. Тратил и думал: ну, завтра будет ещё. Снимал большие мастерские, мы с художниками там и собирались.

Бывал в Pushkin House — центре русской культуры в Лондоне, общался с праправнучкой Пушкина герцогиней Аберкорн, гостил в её замке в Северной Ирландии, где собрана невероятная коллекция живописи. В общем, был вхож в эмигрантские круги потомков эмигрантов ещё дореволюционных волн.

Я знаю немало художников, во время перестройки приехавших в Лондон, но не знаю ни одного, кто сейчас продолжал бы там работать. Они просто исчезли, растаяли. Может, потому, что когда попадаешь из одного мира в другой, у тебя огромные ожидания: ведь я талантливый и чего‑то добьюсь. А это не так — от одного только таланта ничего не зависит. Важно сочетание многих факторов. Должно сложиться гигантское количество комбинаций, чтобы всё совпало и сработало.

Сегодня русская община по разным причинам очень разрознена. Сейчас в Лондон едут люди состоятельные, они закрыты и не хотят общаться. А у меня сейчас на общение и времени‑то практически нет, его вообще ни на что не хватает. Но я часто бываю в Москве и Петербурге, здесь встречаюсь со многими художниками. Будущим летом в петербургском музее современного искусства «Эрарта» откроется моя персональная выставка.

— Как вы считаете, что может объединять людей, и надо ли современному человеку обязательно принадлежать к какой‑то общности? Ведь основные идеи постмодернизма, в эпоху которого мы живем, — это индивидуализм и отказ, освобождение от общепринятых устаревших норм.

— Вы знаете, мы уже освобождаемся от всего, от чего можно было — на Западе этот процесс идет вовсю. Я считаю, постмодерн завёл людей в тупик. И это большая проблема для общества. В России все‑таки в меньшей степени. Россия выбрала иной путь, но пока не очень понятно, какой именно. Да, сохранение духовных ценностей — это важно, но когда вы пытаетесь что‑то сохранить, то можете многое потерять, если не будете двигаться дальше, если не выберете направление этого движения. Нужно продолжать путь, а не только сохранять. А куда идти — вопрос философский. И эта проблема выбора стоит не только перед России, она стоит перед всем миром.

Что касается человеческих связей, то объединяет людей один язык общения, общая история и культура.

— Но, как известно, «историю пишут победители», и ее можно переписать…

— Но генетическую память не вытравить. Вы же не можете сказать, что не было Великой Отечественной войны. И то, что Советский Союз победил в этой войне — невозможно переписать. Есть те, кто сегодня хотят это сделать, но реальность, факты изменить невозможно. Вообще у человека без истории нет будущего. Мы ориентируемся на своё прошлое, чтобы понять, что можем сделать в будущем.

— Не получается ли так, что эпоха глобализма стирает историческую память нового поколения, и прежние символы и ценности отцов и дедов становятся уже не столь понятны, особенно в искусстве?

— На самом деле, эпоха глобализма — failed, как англичане говорят. Не оправдала себя. Вообще идея глобализма работала только тогда, когда западному миру это было хорошо и удобно. Когда она стала работать против него, запад начал её ломать. Люди, которые провозглашали ценности глобализма, в них не верят. Вот Америка, пожалуйста: какой такой глобализм, мы будем себя защищать и пошлины вводить, ничего глобального нет, мы самые главные.

Мы живём на определённой территории, организовываем пространство, в котором живём, строим, творим. Если кто‑то вторгается — защищаем наше пространство, наш образ жизни. Это нормальная логика, понятная любому поколению.

— Патриотические чувства, на ваш взгляд, могут быть связующим звеном для людей одной культуры?

— Это не так очевидно, патриотизма бывает разным. Бывает показной патриотизм, бывает ложный, такой кондовый — ради продвижения своих идей. И мне это не нравится. Бывает любовь к отечеству искренняя, она изнутри идет. Мне близок именно такой патриотизм. Без пафоса, когда не говоришь об этом много.

Мне кажется, патриот в России — это человек-созидатель. Он не только защищает, воюет, проповедует, но ещё и созидает. Создает что‑то интересное, новое, благое, куда‑то ведет, что‑то открывает для других. Даже простой учитель в школе может быть суперпатриотом, если он будет детям внушать эту идею — быть созидателями. Творить добро вокруг себя — это и есть патриотизм.

— Как вы относитесь к идее создания монумента — символа исторической связи народов России, людей разных национальностей и вероисповеданий? Есть такой проект международного конкурса предложенный нашим центром «Евразимут» — «Стела межнационального единства» в военно-патриотическом парке «Патриот». Можно ли воплотить в монументальной форме подобную идею?

— Можно сделать очень впечатляющую вещь. Очень современную. В России сейчас делают множество абсолютно безвкусных памятников. И гигантские бюджетные деньги на это тратятся, к сожалению. Что такое современная? Вот была эпоха соцреализма, у неё были свои идеалы, свой путь, своя программа. Всё, что создавалось тогда, было созвучно своему времени. Той эпохи уже нет, нет Советского Союза, но каким‑то чудом в монументальном искусстве она продолжается. И не только в России так происходит: преобладает сила привычного, непонимание времени — такова человеческая природа.

В нашей Академии художеств по-прежнему идут протоптанной дорожкой, нет ничего нового в обучении. А художник — это не тот человек, который умеет лепить или рисовать, это личность. Можно очень хорошо лепить и не быть художником. Надо воспитывать людей, умеющих не лепить, а мыслить, думать, рассуждать. В этом проблема.

— И всё‑таки, есть ли в России памятники, которые вас восхищают, не противоречат вашей творческой позиции и художественному вкусу?

— Конечно! Например, монумент «Родина-мать» на Мамаевом кургане в Волгограде. Это потрясающая, грандиозная скульптура Евгения Вучетича, вдохновлённая своим временем. Кстати, говорили с сыном об этом. Он приехал в Питер вместе со мной, хочет поехать посмотреть на эту работу. Да, страна, проявившая героизм в Великой Отечественной войне, нуждается в таких монументах. Ещё Монумент героическим защитникам Ленинграда Михаила Аникушина на площади Победы в Петербурге. Кстати, одного из моих учителей.

Но тем не менее, сегодня у нас очень мало современного искусства, созвучного времени. Всё китч какой‑то.

— Не кажется ли вам, что стела — это архаичная форма?

— Я думаю, что стела — это хорошая тема. Конечно, стелы бывают разные — перегруженные определенными смыслами и символикой, например. Возьмите римские стелы. Или триумфальные арки. Они ставились в честь военных побед, чтобы войска, возвращающиеся с триумфом, проходили сквозь них, и народ ликовал…

А можно сделать объект, который будет прославлять не только военные победы, а человеческие, духовные, научные, культурные победы. Россия столько раз побеждала не только в войнах. Здесь рождались великие люди, великие поэты, писатели, философы — они фактически создали новую цивилизацию. И это тоже победа, огромная победа человеческого разума и таланта. Можно все это объединить, сделать стелу с таким всеобъемлющим смыслом.

— Какой материал вы считаете самым современным и подходящим для такой работы?

— Хотя мы и живем в эпоху нанотехнологий, когда изобретаются новые материалы, подходящих не так уж много. Это сталь, бронза, акрил, мрамор, гранит, другие природные камни, а ещё вода, огонь… Они не вечны, но они долго простоят.

Для стелы больше всего подойдёт, конечно, сталь. Можно использовать сталь, которая ржавеет, и ту, которая не ржавеет. Это сложный, но потрясающий материал — нержавеющая сталь. Если уметь им пользоваться, можно создавать очень выразительные вещи. Сейчас для Астаны я делаю большую работу с огромным куполом из нержавеющей стали. Можно использовать разные покрытия для стали с интересными оттенками. Или делать детали монумента из других материалов.

— Что в системе образов может быть визуально близким и понятным всем, кто живет в России сегодня или связывает себя с нашей страной? Советским символом были серп и молот, а теперь?

— Надо подумать. Россия слишком велика для одного символа. Есть, конечно, двуглавый орел — византийский символ, который в России стал символом государства, объединяющего Восток и Запад. Но Россия как центр, как сердце евразийской цивилизации рождает разные образы. Как это может выглядеть? Например, множество фрагментов в основании стелы, которые постепенно соединяются, синтезируются и превращаются в золото, в сияющее острие, уходящее в небо… Важно дать понять, что объединение — это благо. Объединившись, можно достичь всего.

Россия великая страна. У меня есть личное ощущение, что это территория, имеющая гигантский неиспользованный потенциал для создания чего‑то уникального, чего человечество еще никогда не делало. Была же попытка построить новое общество, существовал же Советский Союз. Единственная нация в мире взяла на себя такую смелость и пошла туда, куда страшно идти! Россия может предложить другой путь. И тогда мир изменится.