Валерий Попов — родился в 1939 году в Казани. Знаменитый русский писатель, сценарист и поэт, один из ярких представителей ленинградских «шестидесятников». Он входит в легендарный литературный круг вместе с Сергеем Довлатовым, Иосифом Бродским и Андреем Битовым. Является многолетним главой Союза писателей Санкт-Петербурга. Автор биографии Сергея Довлатова в серии «ЖЗЛ».
Довлатов (поглядите на любую его фотографию) — красавец и богатырь. Однажды, рассерчав, он поднял заднюю часть машины соперника вместе с соперником и некоторое время держал ее на весу, взвешивая разные варианты своего будущего, после чего машину поставил, подарив сопернику жизнь. При таких возможностях он мог бы царить и приказывать! Но избрал путь страданий и неудач. Или неудачи избрали его, чтобы продемонстрировать свою силу? Недоучился (бросил университет), недолюбил (расставался с любимыми) не дослужил (перевелся из зоны в Ленинград), не написал весомых томов, не дожил до благополучной жизни и официального признания. Так почему же в великом городе, поднимающем на пьедесталы лишь гениев, памятник Довлатову, лишенный пьедестала, — самый любимый и популярный, особенно у молодых, которые, как мы знаем, сами выбирают кумира. Чем же он так им всем угодил? Думаю, неудачами.
Жизнь, конечно, не может совпадать с легендой, особенно такой, где поражение честнее, чем выигрыш, человечнее, желаннее. Но автор смириться с поражением не имеет права. Чтобы превратить существование неудачника в успешную литературу, необходимо мастерство и упорство, и это всегда отличало автора от его героя. Существовал еще и «Довлатов малоизвестный», который героем никогда бы не стал: педант, зануда и трудоголик, с приколотым над столом планом, исполняемым, несмотря ни на что. Все «провалы» (бесспорные, с точки зрения здравого смысла) обернулись в руках лучшего мастера нашего времени в шедевры. Вылет из университета, худший вариант службы — «Зона», позорная, с точки зрения Довлатова, жизнь журналиста в Таллине — «Компромисс», жалкое зарабатывание грошей в Михайловском, убогое существование — «Заповедник». Чтобы показать лентяев во всей их красе, Довлатов работал долго и исступленно, халтуры не терпел. Его рассказы, имитирующие ленивую краткость — плод невероятного труда. Маразм — самая ленивая форма сопротивления насилию, у героев Довлатова достигает виртуозности, вершин абсурда, абсолюта художественности… Вспомню хотя бы мой любимый «Ремень с офицерской бляхой», когда сам же герой учит солдата, пробившего ему голову, как оправдаться, и тот… гордо пренебрегает такой возможностью! Приведу сравнение, близкое героям рассказа: сюжет такой же слаженный, как автомат Калашникова. Довлатов — мастер непревзойденный. Вот тебе и бедолаги! Как поднялись! Пьяница-горемыка, герой, проваливающий все (потому что совесть не позволяет совершить необходимое), — и один из самых продуктивных современных писателей, довольно жестко прокладывающий путь, использующий окружающих довольно бесцеремонно в одном теле. И тело не выдержало такой раздвоенности, и он пал смертью своего героя‑изгоя, как говорится, при исполнении: страховки нет, счета нет, деньги — только мелочь в карманах, в больницу не берут… Взяли, когда было уже поздно! Не хотел он всех этих свидетельств благополучия и благонадежности, без которых в Америке нельзя… а скоро будет нельзя и у нас. Поэтому особенно дорог памятник на Рубинштейна — Памятник неудачнику, дарящий людям право на неудачи, последнее прибежище в этой жизни. К кому еще с этим пойти? Только к нему. «Серега! Ты у нас один! Давай обнимемся!» В век абсолютно безжалостной офисной дисциплины, не дающей продыха, думаю, даже перфекционисты и карьеристы льнут к Довлатову, чтобы почувствовать себя на мгновение вольными разгильдиями, изгоями «Заповедника», ужасными и бесстрашными, и поверить: и я так могу! И дальше спокойно идти служить. Есть отдушина в жизни! Это Довлатов. От всей нашей огромной эпохи — и это поразительно! — остался лишь герой Довлатова, всеобщий любимец, наследник «всех своих ближних»: с ним герои Рабле, солдат Швейк, Иванушка на печи, Евгений — жертва «Великолепного Петербурга». Разве же можно без них? Прав Марсель Пруст: «От каждой эпохи сохраняется лишь гротеск».
Жизнь, конечно, не может совпадать с легендой, особенно такой, где поражение честнее, чем выигрыш, человечнее, желаннее. Но автор смириться с поражением не имеет права. Чтобы превратить существование неудачника в успешную литературу, необходимо мастерство и упорство, и это всегда отличало автора от его героя. Существовал еще и «Довлатов малоизвестный», который героем никогда бы не стал: педант, зануда и трудоголик, с приколотым над столом планом, исполняемым, несмотря ни на что. Все «провалы» (бесспорные, с точки зрения здравого смысла) обернулись в руках лучшего мастера нашего времени в шедевры. Вылет из университета, худший вариант службы — «Зона», позорная, с точки зрения Довлатова, жизнь журналиста в Таллине — «Компромисс», жалкое зарабатывание грошей в Михайловском, убогое существование — «Заповедник». Чтобы показать лентяев во всей их красе, Довлатов работал долго и исступленно, халтуры не терпел. Его рассказы, имитирующие ленивую краткость — плод невероятного труда. Маразм — самая ленивая форма сопротивления насилию, у героев Довлатова достигает виртуозности, вершин абсурда, абсолюта художественности… Вспомню хотя бы мой любимый «Ремень с офицерской бляхой», когда сам же герой учит солдата, пробившего ему голову, как оправдаться, и тот… гордо пренебрегает такой возможностью! Приведу сравнение, близкое героям рассказа: сюжет такой же слаженный, как автомат Калашникова. Довлатов — мастер непревзойденный. Вот тебе и бедолаги! Как поднялись! Пьяница-горемыка, герой, проваливающий все (потому что совесть не позволяет совершить необходимое), — и один из самых продуктивных современных писателей, довольно жестко прокладывающий путь, использующий окружающих довольно бесцеремонно в одном теле. И тело не выдержало такой раздвоенности, и он пал смертью своего героя‑изгоя, как говорится, при исполнении: страховки нет, счета нет, деньги — только мелочь в карманах, в больницу не берут… Взяли, когда было уже поздно! Не хотел он всех этих свидетельств благополучия и благонадежности, без которых в Америке нельзя… а скоро будет нельзя и у нас. Поэтому особенно дорог памятник на Рубинштейна — Памятник неудачнику, дарящий людям право на неудачи, последнее прибежище в этой жизни. К кому еще с этим пойти? Только к нему. «Серега! Ты у нас один! Давай обнимемся!» В век абсолютно безжалостной офисной дисциплины, не дающей продыха, думаю, даже перфекционисты и карьеристы льнут к Довлатову, чтобы почувствовать себя на мгновение вольными разгильдиями, изгоями «Заповедника», ужасными и бесстрашными, и поверить: и я так могу! И дальше спокойно идти служить. Есть отдушина в жизни! Это Довлатов. От всей нашей огромной эпохи — и это поразительно! — остался лишь герой Довлатова, всеобщий любимец, наследник «всех своих ближних»: с ним герои Рабле, солдат Швейк, Иванушка на печи, Евгений — жертва «Великолепного Петербурга». Разве же можно без них? Прав Марсель Пруст: «От каждой эпохи сохраняется лишь гротеск».