Александр Хабургаев
Телевизионный и радиоведущий. Автор фильмов и циклов о живой природе, лауреат Премии правительства Российской Федерации.
Телевизионный и радиоведущий. Автор фильмов и циклов о живой природе, лауреат Премии правительства Российской Федерации.
Помню, как‑то доктор биологических наук, директор Владивостокского ботанического сада Павел Крестов на мою реплику: «Так ведь у вас тут — широта Крыма!» улыбнулся и вздохнул: «Ну да… Широта‑то у нас крымская, зато долгота колымская!». Позже, мне пришлось побывать в этих краях зимой, и я понял, что он имел в виду. Этим и удивителен Дальний Восток нашего Отечества, что тут сходятся азиатские тропики и суровая природа Русского Севера. И конечно, эти края уникальны концентрацией эндемиков — видов флоры и фауны, которые нигде больше не обитают. С детства, я собирал бабочек.
Сначала просто бегал по даче с цветным сачком и с детства я собирал бабочек. Сначала, просто бегал по даче с цветным сачком и пытался ловить всё, что порхает. Потом к моему увлечению подключился отец, профессор-лингвист. И наше, уже совместное хобби приобрело научный характер. Купили определитель, сачок сшили сами по выкройке из книжки (из свадебной фаты моей сестры), научились распрямлять, сушить добычу и помещать её в коробки под стекло. Их, как и энтомологические булавки, можно было купить только в одном месте на всю Москву — в магазине «Учколлектор» на Песчаной площади. Не забывайте, это было более пятидесяти лет назад! В общем… когда меня в 18 лет призвали в армию, я уже был весьма подкованным энтомологом. Во всяком случае, безошибочно отличал белянку-брюквенницу от белянки-репницы, а липового бражника от соснового. И вот… Пригожий майский день. Мы прибыли в Спасск-Дальний, в учебную воинскую часть. Летели самолётом до Хабаровска, а оттуда — ещё несколько часов поездом. Побрили нас наголо и ведут строем на помывку в баню. Шагаем мы по гарнизону строем, со свернутыми в трубочку полотенцами подмышкой, среди ухоженных цветочных клумб и вдруг… О чудо! Сидит передо мной наглый огромный махаон, и как трепетный конь прядит ушами, так и этот красавец поигрывает «шпористыми» крыльями. Я очень удивился, что эти редкие в Подмосковье бабочки семейства парусников — здесь самый обычный, что называется, «фоновый вид», к тому же они и заметно крупнее. Тогда‑то я ещё не знал, что это — другой подвид, местный эндемик. Позже, я познакомился с очень похожими на махаонов другими парусниками — ксутами. Ну ладно… такую встречу, я бы может быть, и стерпел, но ещё через три шага, на другом цветочке, заблистал изумрудными крыльями другой красавец — огромный махаон Маака! Я его узнал сразу: сколько раз любовался им в зоологическом музее. Не помня себя от восторга, я рванулся из строя к нему, прямо по цветам, пытаясь отловить добычу пилоткой. Самое удивительное, что никакого наказания для меня не последовало. Старшина просто впал в каталепсию от такой неожиданности и ещё несколько минут не мог закрыть рот, пока я ему объяснял причину своего поведения. А может, спасло, что присягу мы ещё не приняли и были не вполне полноценными военными. Забегая вперёд, расскажу, что за полгода учебки (а они как раз выпали на летний сезон), я отловил довольно много бабочек, которых аккуратно складывал, засушивал, клал в свернутые из бумаги пакетики и прямо с письмами отправлял домой, в Москву. Главное было — разместить пакетик с бабочкой в левом нижнем углу конверта, чтобы по нему не шлёпнули штемпелем. Вернувшись домой, через два года, я распарил и распрямил бабочек. Они и сегодня, спустя 48 лет, смотрят на меня со стен из коробок, и сразу заметно, что в отличие от других экземпляров, у этих (присланных в почтовых конвертах) плоские брюшки.
Сначала просто бегал по даче с цветным сачком и с детства я собирал бабочек. Сначала, просто бегал по даче с цветным сачком и пытался ловить всё, что порхает. Потом к моему увлечению подключился отец, профессор-лингвист. И наше, уже совместное хобби приобрело научный характер. Купили определитель, сачок сшили сами по выкройке из книжки (из свадебной фаты моей сестры), научились распрямлять, сушить добычу и помещать её в коробки под стекло. Их, как и энтомологические булавки, можно было купить только в одном месте на всю Москву — в магазине «Учколлектор» на Песчаной площади. Не забывайте, это было более пятидесяти лет назад! В общем… когда меня в 18 лет призвали в армию, я уже был весьма подкованным энтомологом. Во всяком случае, безошибочно отличал белянку-брюквенницу от белянки-репницы, а липового бражника от соснового. И вот… Пригожий майский день. Мы прибыли в Спасск-Дальний, в учебную воинскую часть. Летели самолётом до Хабаровска, а оттуда — ещё несколько часов поездом. Побрили нас наголо и ведут строем на помывку в баню. Шагаем мы по гарнизону строем, со свернутыми в трубочку полотенцами подмышкой, среди ухоженных цветочных клумб и вдруг… О чудо! Сидит передо мной наглый огромный махаон, и как трепетный конь прядит ушами, так и этот красавец поигрывает «шпористыми» крыльями. Я очень удивился, что эти редкие в Подмосковье бабочки семейства парусников — здесь самый обычный, что называется, «фоновый вид», к тому же они и заметно крупнее. Тогда‑то я ещё не знал, что это — другой подвид, местный эндемик. Позже, я познакомился с очень похожими на махаонов другими парусниками — ксутами. Ну ладно… такую встречу, я бы может быть, и стерпел, но ещё через три шага, на другом цветочке, заблистал изумрудными крыльями другой красавец — огромный махаон Маака! Я его узнал сразу: сколько раз любовался им в зоологическом музее. Не помня себя от восторга, я рванулся из строя к нему, прямо по цветам, пытаясь отловить добычу пилоткой. Самое удивительное, что никакого наказания для меня не последовало. Старшина просто впал в каталепсию от такой неожиданности и ещё несколько минут не мог закрыть рот, пока я ему объяснял причину своего поведения. А может, спасло, что присягу мы ещё не приняли и были не вполне полноценными военными. Забегая вперёд, расскажу, что за полгода учебки (а они как раз выпали на летний сезон), я отловил довольно много бабочек, которых аккуратно складывал, засушивал, клал в свернутые из бумаги пакетики и прямо с письмами отправлял домой, в Москву. Главное было — разместить пакетик с бабочкой в левом нижнем углу конверта, чтобы по нему не шлёпнули штемпелем. Вернувшись домой, через два года, я распарил и распрямил бабочек. Они и сегодня, спустя 48 лет, смотрят на меня со стен из коробок, и сразу заметно, что в отличие от других экземпляров, у этих (присланных в почтовых конвертах) плоские брюшки.
Теперь, стоит подробнее рассказать об удивительных бабочках Дальнего Востока. Начну с махаона Маака, которого называют ещё парусником, или хвостоносцем (за длинные «шпоры» на роскошных крыльях). Кстати, Маака считается самой крупной дневной бабочкой нашего Отечества. Конечно, он уместнее смотрелся бы, где‑нибудь южнее, в тропиках. Но на Юго-Востоке России хвостоносец Маака прижился настолько, что стал самой обычной бабочкой. Одно время его, правда, включали в Красную Книгу, но потом вычеркнули (остался только в нескольких областных, где он — гость залётный). Гусеница этого парусника кормится на бархате амурском, о котором тоже стоит сказать несколько слов. Вообще, помню, когда я впервые оказался на Дальнем Востоке, то был потрясён тем, что все деревья вокруг незнакомые. Берёзы либо с белоснежной гладкой корой, без всякой ряби (берёза плосколистная), либо с темно-серой (берёза даурская); клёны либо с огромными листьями с крошечными вырезами (клён зеленокорый), либо, наоборот, разрезанно-листные с узкими длинными «пальцами» (клён ложно-зиббольдов). Не сразу даже признаешь, что перед тобой «братья и сёстры» хорошо знакомых деревьев Средней Полосы. К тому же в лесах всё увито лианами, как в тропиках: лимонник, актинидии, кирказон… А однажды осенью я попал в рощу статных амурских бархатов и был просто очарован этими деревьями: лимонно-жёлтая резная листва и чёрные, как жемчужины, ягоды плодов. Но главное — упругая, как у пробкового дерева, кора. Кто хочет, может легко отыскать бархат в Москве, позади памятника Георгию Димитрову и пощупать её. Ну прямо пробковый дуб! Кстати, пробку из бархата амурского действительно делали, но… Это уже отдельная история. Так вот, бархатов на дальнем Востоке полным-полно, поэтому гусеницы самой прекрасной нашей бабочки без корма не останутся.
Кстати, на том же бархате замечали и гусениц обыкновенного махаона, другого парусника, который на Дальнем востоке намного крупнее нашего Европейского; этот подвид называется «Махаон уссурийский Papilio machaon ussuriensis». Более 12 см в размахе крыльев, в то время как наш едва дотягивает до 8−9 см. Хотя гусеницы всех махаонов предпочитают травянистые зонтичные растения (дудник, тмин, даже — морковку). Кроме уже упомянутого ксута (который тоже довольно обычен на Дальнем Востоке), можно встретить и другого парусника — серицина. Вот это уже зверь редкий. Его родные края значительно южнее: в Китае, Японии и Корее, а у нас, на самом юге Приморского края, проходит северная граница ареала. Серицины довольно полиморфны (разнообразны по окраске), но наш подвид обычно окрашен в рябой рисунок
из сочетаний жёлтого и нежно-коричневого. Я его видел лишь единожды и… к сожалению, без всякой надежды изловить. До кучи, перечислю и других местных парусников, которых, увы, в живой природе не встречал, а любовался ими только в чужих коллекциях. Парусник Алкиной тоже попадается только на самом юге Приморья. Внешне он напоминает махаона Маака, только заметно мельче и без драгоценных переливов изумрудно-бирюзовых оттенков. Верхние крылья вообще создают ощущение полупрозрачности. А на нижних — роскошные длинные «шпоры». Далее следует вспомнить Аполлона Фельдера — редчайшую бабочку, встречающуюся в горных лесах. Как у всех аполлонов, у этих парусников шпор нет, к тому же окраской этот вид не блещет — так, изящный узор чёрно-бело-серой гаммы. И наконец, ещё один редкий вид — парусник де Хаана, очень похожий на махаона Маака (с такими же металлическими отливами), обитающий только на самом юге Курильской гряды.
Если вам стало скучно читать, пора вас встряхнуть интересными фактами. Например, у многих гусениц парусников очень нестандартная защита от хищников — самое настоящее «химическое оружие». Мало того, что в случае опасности передняя часть раздувается и благодаря узору, похожему на глаза, создаёт впечатление довольно крупной головы, на ней ещё выдвигается пара ярко-оранжевых рожек (осметрий), которые как форсунки распыляют едкое, ядовитое вещество. Его сильная вонь способна отбить аппетит у любого хищника. Это, кстати, ещё один секрет успешности парусников, которых на Дальнем Востоке довольно много. А уж махаонов Маака можно встретить повсюду, где растут бархаты, даже далеко на севере — вплоть до 54‑й параллели, а не только в Амурской области и на юге Хабаровского края.
Кстати, на том же бархате замечали и гусениц обыкновенного махаона, другого парусника, который на Дальнем востоке намного крупнее нашего Европейского; этот подвид называется «Махаон уссурийский Papilio machaon ussuriensis». Более 12 см в размахе крыльев, в то время как наш едва дотягивает до 8−9 см. Хотя гусеницы всех махаонов предпочитают травянистые зонтичные растения (дудник, тмин, даже — морковку). Кроме уже упомянутого ксута (который тоже довольно обычен на Дальнем Востоке), можно встретить и другого парусника — серицина. Вот это уже зверь редкий. Его родные края значительно южнее: в Китае, Японии и Корее, а у нас, на самом юге Приморского края, проходит северная граница ареала. Серицины довольно полиморфны (разнообразны по окраске), но наш подвид обычно окрашен в рябой рисунок
из сочетаний жёлтого и нежно-коричневого. Я его видел лишь единожды и… к сожалению, без всякой надежды изловить. До кучи, перечислю и других местных парусников, которых, увы, в живой природе не встречал, а любовался ими только в чужих коллекциях. Парусник Алкиной тоже попадается только на самом юге Приморья. Внешне он напоминает махаона Маака, только заметно мельче и без драгоценных переливов изумрудно-бирюзовых оттенков. Верхние крылья вообще создают ощущение полупрозрачности. А на нижних — роскошные длинные «шпоры». Далее следует вспомнить Аполлона Фельдера — редчайшую бабочку, встречающуюся в горных лесах. Как у всех аполлонов, у этих парусников шпор нет, к тому же окраской этот вид не блещет — так, изящный узор чёрно-бело-серой гаммы. И наконец, ещё один редкий вид — парусник де Хаана, очень похожий на махаона Маака (с такими же металлическими отливами), обитающий только на самом юге Курильской гряды.
Если вам стало скучно читать, пора вас встряхнуть интересными фактами. Например, у многих гусениц парусников очень нестандартная защита от хищников — самое настоящее «химическое оружие». Мало того, что в случае опасности передняя часть раздувается и благодаря узору, похожему на глаза, создаёт впечатление довольно крупной головы, на ней ещё выдвигается пара ярко-оранжевых рожек (осметрий), которые как форсунки распыляют едкое, ядовитое вещество. Его сильная вонь способна отбить аппетит у любого хищника. Это, кстати, ещё один секрет успешности парусников, которых на Дальнем Востоке довольно много. А уж махаонов Маака можно встретить повсюду, где растут бархаты, даже далеко на севере — вплоть до 54‑й параллели, а не только в Амурской области и на юге Хабаровского края.
Конечно, поразительны по красоте ночные бабочки Дальнего Востока, прежде всего — роскошные павлиноглазки (они же сатурнии). Я познакомился с ними очень необычным образом. Однажды, августовским вечером (когда мы ночевали на кордоне заповедника «Кедровая падь») местный кот принёс мне в подарок… как мне показалось в потёмках — небольшую птичку. Присмотревшись, я понял, что это крупная ночная бабочка-павлиноглазка. А чуть позже я стал замечать их возле ламп и фонарей. Оказалось, что мы попали на сезон их массового лёта. Сатурний на Дальнем Востоке довольно много. О самой крупной из них, нежно-салатовой павлиноглазке гнома (Actias gnoma), которую называют «японской лунной молью» и других видах, мы расскажем в следующий раз. «Лунной феей» называют и очень похожую на неё павлиноглазку Артемиду (Actias artemis).
Как и следует из названия, эта бабочка активна ночью, пробуждаясь с восходом Луны. Это редкий вид, который встречается только на Дальнем Востоке, и каждое его появление — большая удача для наблюдателей. Есть в тех краях и ещё одна гигантская ночная бабочка, которую не раз встречали разные люди, но ни разу не удалось изловить профессиональным энтомологам. Профессор Владимир Леонидович Каабак, с которым мне довелось быть хорошо знакомым, посвятил несколько лет поискам этой таинственной бабочки и чуть было не поймал, но… Это тоже отдельная история, которую он мне поведал. И уж конечно не обойдём вниманием и гигантского дальневосточного жука-дровосека, столь огромного, что запихнуть его в спичечный коробок не удастся при всём желании, поскольку он, как минимум, в два раза больше.
Ну и в качестве послесловия: помните, с чего я начал нашу историю? В учебке мы (курсанты), естественно, учились. Из нас готовили авиационных механиков. А пока мы сидели в классах, наш старшина, мучимый бездельем, по моему примеру, тоже стал ловить бабочек на клумбе возле казармы. Вечером, он обычно подзывал меня и мы вместе разбирали улов. «Тааак… — рассказывал я ему. Это большая перломутровка (у нас такая тоже летает), это — репейница (между прочим, в Африку зимовать летает), это желтушка, названия которой я не знаю (но у нас такой нет), а это — очень ценная бабочка — переливница Шренка, красивая, правда?» Попутно я рассказывал старшине кое‑что и про растения, а однажды, когда зазвучало очередное название в честь учёного с совсем нерусской фамилией, он со вздохом спросил: «Слышь, москвич… Вот там всё: Шренки, Мааки, Палаасы, Бибирштейны… А чо? Хоть одну бабочку назвали в честь Иванова, Петрова или Сидорова?» Я призадумался и ответил: «Нууу… во‑первых, они все, эти Шренки, хоть и немцы, но были русскими учёными, у нас жили и работали, а во‑вторых… Есть тут такая очень редкая и красивая бабочка Людорфия Пуцилло — жёлтый такой парусник, с изящными шпорами. Я его только на картинках видел. Так вот… Родовое название „Людорфия“ — в честь Людорфа (был такой энтомолог), а видовое „Пуциллия“ в честь нашего учёного Михаила Пуцилло. Он как раз эти края изучал, лет сто назад». — «А мы с тобой, что‑нибудь сможем открыть? — с надеждой спросил старшина. — Ну хоть маленькую какую голубяночку… Звучало бы: «Голубянка Сахарова»… И старшина мечтательно посмотрел куда‑то в небесную даль, за ажурными кронами раскидистых маньчжурских орехов.
Как и следует из названия, эта бабочка активна ночью, пробуждаясь с восходом Луны. Это редкий вид, который встречается только на Дальнем Востоке, и каждое его появление — большая удача для наблюдателей. Есть в тех краях и ещё одна гигантская ночная бабочка, которую не раз встречали разные люди, но ни разу не удалось изловить профессиональным энтомологам. Профессор Владимир Леонидович Каабак, с которым мне довелось быть хорошо знакомым, посвятил несколько лет поискам этой таинственной бабочки и чуть было не поймал, но… Это тоже отдельная история, которую он мне поведал. И уж конечно не обойдём вниманием и гигантского дальневосточного жука-дровосека, столь огромного, что запихнуть его в спичечный коробок не удастся при всём желании, поскольку он, как минимум, в два раза больше.
Ну и в качестве послесловия: помните, с чего я начал нашу историю? В учебке мы (курсанты), естественно, учились. Из нас готовили авиационных механиков. А пока мы сидели в классах, наш старшина, мучимый бездельем, по моему примеру, тоже стал ловить бабочек на клумбе возле казармы. Вечером, он обычно подзывал меня и мы вместе разбирали улов. «Тааак… — рассказывал я ему. Это большая перломутровка (у нас такая тоже летает), это — репейница (между прочим, в Африку зимовать летает), это желтушка, названия которой я не знаю (но у нас такой нет), а это — очень ценная бабочка — переливница Шренка, красивая, правда?» Попутно я рассказывал старшине кое‑что и про растения, а однажды, когда зазвучало очередное название в честь учёного с совсем нерусской фамилией, он со вздохом спросил: «Слышь, москвич… Вот там всё: Шренки, Мааки, Палаасы, Бибирштейны… А чо? Хоть одну бабочку назвали в честь Иванова, Петрова или Сидорова?» Я призадумался и ответил: «Нууу… во‑первых, они все, эти Шренки, хоть и немцы, но были русскими учёными, у нас жили и работали, а во‑вторых… Есть тут такая очень редкая и красивая бабочка Людорфия Пуцилло — жёлтый такой парусник, с изящными шпорами. Я его только на картинках видел. Так вот… Родовое название „Людорфия“ — в честь Людорфа (был такой энтомолог), а видовое „Пуциллия“ в честь нашего учёного Михаила Пуцилло. Он как раз эти края изучал, лет сто назад». — «А мы с тобой, что‑нибудь сможем открыть? — с надеждой спросил старшина. — Ну хоть маленькую какую голубяночку… Звучало бы: «Голубянка Сахарова»… И старшина мечтательно посмотрел куда‑то в небесную даль, за ажурными кронами раскидистых маньчжурских орехов.