Под клише «непризнанный гений» порой подгоняют и Антонио Вивальди, который при жизни все же был европейской знаменитостью. И Николу Тесла, который не сходил с первых полос газет. И Антони Гауди, который получал самые дорогие заказы Барселоны. Хотя и умер как бродяга, — попал под трамвай. Что‑то не сходится: либо прижизненная слава не приносит богатства, либо приносит, но после смерти «носителя» сходит на нет. Либо гения кто‑то уже опередил. И тогда он — «не считается».
К примеру, Иван Ползунов спроектировал паровую машину в 1763 году, за шесть лет до англичанина Уатта. Ее купили и запустили на Барнаульском заводе (Ползунов, правда, умер, не дождавшись). И она себя даже быстро окупила! Но потом сломалась, и чинить ее не стали. И дело не в дурости и отсталости начальства. Просто в Англии на такие машины был спрос — откачивать воду из угольных шахт. А на Колывано-Воскресенских заводах спроса не было, потому что была дешевая рабочая сила в виде приписных рабочих.
Другой пример. Александр Можайский в 1881 году испытал «воздухолетательный снаряд» в Красном Селе. Аппарат оторвался от земли, но сломалось крыло. Две паровые машины в качестве «движка» оказались слишком тяжелы. Братья Райт взлетели через двадцать лет. Но у них к тому времени уже был легкий бензиновый двигатель. И дело пошло. В смысле полетело.
Мало кто слышал про доктора Игнаца Земмельвейса, который в своей венской клинике в 1847 году сумел снизить смертность рожениц от родильной горячки с 18% до одного-двух. Как? Просто заставив врачей мыть руки хлоркой. Объяснить научно он это не смог. Коллеги на него страшно обиделись: ты, мол, обвиняешь нас в том, что убиваем пациенток собственными руками?! И отомстили. Земмельвейса выгнали из профессии, он кончил свои дни в 1865 г. в психлечебнице. Кстати, от сепсиса.
Или другой пример: автором теории дрейфа материков оказался метеоролог Альфред Вегенер. Геологи не стали разбираться, что он там придумал — «он же не специалист». Вегенер действительно не смог определить силу, способную двигать континенты. Тектонику плит описали лишь в 1960‑е, через тридцать лет после гибели «первооткрывателя» в Гренландии. Ровно так же русский ботаник Дмитрий Ивановский в 1892 году описал возбудитель табачной мозаики — то есть открыл вирусы, — но не смог научно описать открытие. Которое «переоткрыл» датчанин Мартиус Бейеринк.
А чем отличались Эдисон и Тесла? Навскидку. Тем, что Эдисон хотя и не был самым-самым изобретателем своего времени, но был лучшим организатором лаборатории, патентного бизнеса, маркетинга и сбыта. А Тесла в 1890 году, когда Westinghouse оказалась на грани разорения, отказался от роялти по своим ключевым патентам, чтобы спасти компанию. Такой вот альтруизм. Хотя мог стать одним из богатейших людей Америки. Да и Westinghouse вовсе не померла. Его знаменитая башня беспроводной передачи энергии была вообще построена «на глазок» — без бизнес-плана, просто банкир Морган дал 150 тысяч долларов, но потом не увидел бизнес-модели продажи электричества, которое невозможно (по тогдашним меркам) посчитать. И больше денег не дал. Тесла умер в 1943 г. в захудалой гостинице, весь в долгах. Кстати, русский ученый Александр Лодыгин запатентовал лампу накаливания в 1874 г., то есть раньше Эдисона, получил за это Ломоносовскую премию, но затем продал свои патенты на вольфрамовую нить компании General Electric. Павел Яблочков в 1878 году осветил своими «свечами» парижскую оперу, «русский свет» стал мировой сенсацией (суть изобретения: угольные электроды были поставлены параллельно и разделены изолятором из гипса, который сгорал вместе с ними), но через несколько лет был вытеснен лампой накаливания. Яблочков умер в 46 лет в Саратове человеком совсем небогатым: изобретенная им технологическая «ветка» оказалась тупиковой.
Порой виновата во всем … общество. Боготворит — или отторгает. У каждого поколения ведь свое понимание прекрасного. У всякой моды есть обратная сторона — это забвение. Когда Вивальди умер в Вене в июле 1741 года, его похоронили как бедняка. Он пережил свою моду — барокко ушло. Его произведения не исполняли 200 лет. «Времена года» стали хитом только в 1950‑е.
С Гауди та же история, только короче. Он умер вроде бы знаменитым, но его быстро забыли, когда победивший модернизм объявил его «орнаментальным китчем». К тому же он был каталонцем, что во времена франкизма было совсем некстати. В список ЮНЕСКО работы Гауди вошли лишь в 1984 году — через 58 лет после его смерти.
Ну и, наконец, каждому гению нужен посмертный «душеприказчик» — ушлый управляющий его наследием. Репутация после смерти автора не живет сама по себе сама, — она должна стать бизнес-проектом. Ван Гог не был совсем уж непризнан: о нем выходили хвалебные статьи, он выставлялся у брюссельской «Группы двадцати» и в Салоне независимых, «Красные виноградники» были дорогими. И при этом он был в полной финансовой зависимости от брата. Неизвестно, что было бы с его наследием, если бы не Йоханна ван Гог-Бонгер — вдова Тео, оставшаяся с младенцем на руках, сотнями холстов и архивом писем. И вот именно она потом выстраивала репутацию как проект: не продавала все сразу, дозировала выставки, а в 1914 г. издала переписку братьев. Создав биографический миф. Который можно было монетизировать. Без нее Ван Гога не было бы сегодня как явления.
Ту же роль сыграл Макс Брод, не выполнивший завещание своего друга Кафки. Тот ведь перед смертью в 1922 году оставил ему записку с просьбой сжечь все его неопубликованные рукописи после смерти. Брод не исполнил последнюю волю: именно он издал романы «Процесс», «Замок» и «Америка».
Совсем другой пример — Константин Циолковский. Его «Исследование мировых пространств реактивными приборами» вышло в 1903 году в журнале «Научное обозрение», который вскоре закрылся. Кем был автор? Провинциальным калужским учителем-самоучкой без научной степени. То есть никем. Не было ни своей школы, ни тем более не было агента-импрессарио. Итог: забвение на 20 лет. Признание пришло только тогда, когда появилось поколение инженеров вроде Фридриха Цандера, которому его тексты и пригодились для нужд индустриализации.
Социолог Роберт Мертон в 1968 году описал «эффект Матфея»: при равном вкладе непропорционально большая доля признания достается тому, кто уже известен. Соавтор-нобелиат получает славу, соавтор-аспирант — лишь строчку в биографии. Рядом лежит «закон Стиглера»: научное открытие очень редко носит имя своего настоящего первооткрывателя. Есть на сей счет статистика, собранная Уильямом Огборном и Дороти Томас, проанализировавших еще в 1922 году 148 случаев независимых — но одновременных (!) открытий. Если идея созрела в «нужной» среде, ее реализуют сразу несколько человек почти одновременно — но главный приз получит тот, кто ближе к центру внимания.
Российская специфика —в том, как устроен общественно-экономический запрос-заказ. Иван Кулибин тридцать лет заведовал механическими мастерскими Академии наук (то есть был в «эпицентре»). Список его изобретений посоперничает с Леонардо да Винчи: часы-яйцо со сложной автоматикой, проект одноарочного моста через Неву длиной 298 метров с испытанной десятикратно уменьшенной моделью, расчеты которой поверял сам великий математик Эйлер, «самодвижущаяся» коляска, лифт для Екатерины II, зеркальный прожектор, оптический телеграф, протезы для инвалидов. Ничего не внедрили: мост не построили, телеграф сложили в сарай. Кулибин умер в 1818 году в нищете, даже на похороны не накопил. Просто он работал на «двор», на одного заказчика, а не на рынок. А такая «модель» не порождает ни серийного производства, ни конкурентов, ни школы, ни патентного оборота. Привилегии на изобретения в России ввели лишь в 1812 году, работающее патентное право появилось еще позже.
И все же мифология о «непризнанном гении» важна и нужна. Она дает творческим людям надежду на то, что справедливость «всего лишь отложена», но все равно неизбежна.