Ничего странного, что я так хорошо помню 1 сентября 1973 года. Такое не забывается.
В посёлке Семибратово Ярославской области были две школы: старая, начальная, и новая, где учились с четвёртого класса. И старая школа была мне родной еще до того, как я переступил, как говорится, её порог.
Дело в том, что там, за старой школой, я каждый день летом собирал грибы. Почему‑
то родители отпускали меня одного (я бы не отпустил). Наверное, магическое слово «за школу» примиряло их с мыслью о том, что я ухожу куда‑то один и пропадаю там все утро. «В лес» они бы меня не отпустили.
Я там не просто каждый куст и каждое дерево знал. Я выращивал подберёзовики и подосиновики (белых не было). Присыпал их землёй, листвой и ждал. Дня три-четыре должны были пройти, чтобы срезать уже наконец. Главное, чтобы Серёга Громов не нашёл мои присыпки: он был единственный, кто способен.
Так что старая школа была мне хорошо знакома. Интересно, что места за ней не были исхожены. Ученикам было не до этого. Да и каникулы у них были, в школу и вокруг неё они не ходили. Да и вообще грибников, если разобраться, мало. Почти все придумывают свою любовь к грибам. Любить умеют немногие. Я, например, знаю только трёх.
Интересно, что эта заметка, вообще‑то, совсем не про грибы. Ну и ладно. С другой стороны, всё про грибы.
В общем, я был готов к 1 сентября. Всё было куплено: пенал с карандашами и ручкой, букварь, тетрадки, чтобы начинать учиться писать…
Я совсем не умел писать, кстати, тогда. Не до этого было. Счастливое детство.
Я, признаться, и сейчас не очень умею, но всё‑таки стараюсь, хоть не всегда. Но и тогда, и сейчас я хотел и хочу научиться.
Торжественная часть оказалась короткой, директор школы Ирина Борисовна Пуаре не подвела. Обычно её монологи были гораздо длиннее. Я слишком хорошо это знал. Ведь она жила за стенкой.
У нас была квартира на третьем этаже в крайнем подъезде, а у неё — в среднем, и тоже на третьем этаже. То есть две квартиры в разных подъездах примыкали друг к другу. Наша квартира была двухкомнатной, и у моей комнаты была общая стена с Ириной Борисовной Пуаре. И я очень хорошо слышал, особенно поздним вечером, все её монологи, обращённые к её приемной дочери, а позже чудесной учительнице географии. Она её воспитывала, объясняла ей правила жизни, а казалось, и мне тоже. Монологи были, признаться, страстные. Как выдерживала её дочь, понять я не могу. Я не понимаю, как я‑то выдерживал. И стены тоже.
Так что в тот раз на торжественной линейке Ирина Борисовна меня, помню, порадовала. Нет, она не была многословной. И я не помню, что именно она тогда говорила на крыльце школы. Зато я хорошо усвоил многое из того, что она говорила из-за стенки.
Потом нас отделили от родителей (разделили на классы, их оказалось целых четыре) и повели учиться.
Тут‑то и выяснилось ужасное.
— Все достали ваши тетрадки! — сказала наша первая учительница.
И все достали.
Кроме меня. Потому что мне забыли положить в ранец тетрадку. Столько времени собирали меня накануне, перекладывали предметы в пенале — ластики, точилку для карандашей, — что не зашёл разговор о важном. Самом же важном.
Я молчал, искал, молчал, искал, хотя уже понимал, что никакой тетрадки в ранце нет, — а потом со смной случился катарсис: то есть я, конечно, разрыдался. И я не мог остановиться, и никто не мог меня остановить.
Сначала никто не мог понять, что происходит. Послали за мамой. Она не могла далеко уйти. Больница, где она работала, была рядом (да всё у нас рядом), так что и она была уже рядом, когда я ещё не остановился. Я смог сказать ей, что случилось. Для меня это была страшная беда. Я помню это ощущение полной безысходности, безнадёжности, надвинувшегося беспросветного мрака… ничего нельзя было исправить. Мне было незачем жить.
Правда, отец минут через 15 принёс тетрадку (Странно, думаю я до сих пор, анализируя это, что в школе не нашлось ни одной тетрадки для меня — пусть не за три копейки, где 18 листов, а за две, где 12… ну могли же хоть поискать!..)
Урок между тем был сорван. Первый в жизни урок, и не только в моей жизни.
И я получил урок: не забывай тетрадку, Андрей. Никогда не забывай тетрадку!
И столько лет прошло, прежде чем я снова стал носить с собой тетрадку. Я уже работал в «кремлёвском пуле» от Ъ и подглядел у своих коллег из РИА Новости. Они пользовались тетрадкой в твёрдой обложке. Так гораздо удобней писать на ходу (а там всё на ходу, целая жизнь на ходу).
И я закупал горы этих тетрадок, и исписывал их мгновенно. Да и паспорта первые годы в этом пуле приходилось менять чаще, чем тетрадки…
Мне кажется, я со своей тетрадкой в твёрдой обложке в какой‑то момент превратился в символ спешащего на задание человека из «кремлёвского пула». Да, так и было, точно‑точно.
А с некоторых пор, не так уж давно, кстати, я больше не хожу с тетрадкой, потому что пишу в телефоне, и не диктую свои заметки, сверяясь с почерком, который может разобрать только один человек на планете Земля…
И уж даже я забыл про тетрадку в твёрдой обложке, которая всегда под рукой, а вернее, в руке, что придаёт, вообще‑то, дополнительную уверенность в непростых всегда обстоятельствах.
Но я всегда помнил и помню про ту, первую, тетрадку, в которой должен был начать учиться писать.
Так и учусь.
Всё чаще кажется, что без толку.
В посёлке Семибратово Ярославской области были две школы: старая, начальная, и новая, где учились с четвёртого класса. И старая школа была мне родной еще до того, как я переступил, как говорится, её порог.
Дело в том, что там, за старой школой, я каждый день летом собирал грибы. Почему‑
то родители отпускали меня одного (я бы не отпустил). Наверное, магическое слово «за школу» примиряло их с мыслью о том, что я ухожу куда‑то один и пропадаю там все утро. «В лес» они бы меня не отпустили.
Я там не просто каждый куст и каждое дерево знал. Я выращивал подберёзовики и подосиновики (белых не было). Присыпал их землёй, листвой и ждал. Дня три-четыре должны были пройти, чтобы срезать уже наконец. Главное, чтобы Серёга Громов не нашёл мои присыпки: он был единственный, кто способен.
Так что старая школа была мне хорошо знакома. Интересно, что места за ней не были исхожены. Ученикам было не до этого. Да и каникулы у них были, в школу и вокруг неё они не ходили. Да и вообще грибников, если разобраться, мало. Почти все придумывают свою любовь к грибам. Любить умеют немногие. Я, например, знаю только трёх.
Интересно, что эта заметка, вообще‑то, совсем не про грибы. Ну и ладно. С другой стороны, всё про грибы.
В общем, я был готов к 1 сентября. Всё было куплено: пенал с карандашами и ручкой, букварь, тетрадки, чтобы начинать учиться писать…
Я совсем не умел писать, кстати, тогда. Не до этого было. Счастливое детство.
Я, признаться, и сейчас не очень умею, но всё‑таки стараюсь, хоть не всегда. Но и тогда, и сейчас я хотел и хочу научиться.
Торжественная часть оказалась короткой, директор школы Ирина Борисовна Пуаре не подвела. Обычно её монологи были гораздо длиннее. Я слишком хорошо это знал. Ведь она жила за стенкой.
У нас была квартира на третьем этаже в крайнем подъезде, а у неё — в среднем, и тоже на третьем этаже. То есть две квартиры в разных подъездах примыкали друг к другу. Наша квартира была двухкомнатной, и у моей комнаты была общая стена с Ириной Борисовной Пуаре. И я очень хорошо слышал, особенно поздним вечером, все её монологи, обращённые к её приемной дочери, а позже чудесной учительнице географии. Она её воспитывала, объясняла ей правила жизни, а казалось, и мне тоже. Монологи были, признаться, страстные. Как выдерживала её дочь, понять я не могу. Я не понимаю, как я‑то выдерживал. И стены тоже.
Так что в тот раз на торжественной линейке Ирина Борисовна меня, помню, порадовала. Нет, она не была многословной. И я не помню, что именно она тогда говорила на крыльце школы. Зато я хорошо усвоил многое из того, что она говорила из-за стенки.
Потом нас отделили от родителей (разделили на классы, их оказалось целых четыре) и повели учиться.
Тут‑то и выяснилось ужасное.
— Все достали ваши тетрадки! — сказала наша первая учительница.
И все достали.
Кроме меня. Потому что мне забыли положить в ранец тетрадку. Столько времени собирали меня накануне, перекладывали предметы в пенале — ластики, точилку для карандашей, — что не зашёл разговор о важном. Самом же важном.
Я молчал, искал, молчал, искал, хотя уже понимал, что никакой тетрадки в ранце нет, — а потом со смной случился катарсис: то есть я, конечно, разрыдался. И я не мог остановиться, и никто не мог меня остановить.
Сначала никто не мог понять, что происходит. Послали за мамой. Она не могла далеко уйти. Больница, где она работала, была рядом (да всё у нас рядом), так что и она была уже рядом, когда я ещё не остановился. Я смог сказать ей, что случилось. Для меня это была страшная беда. Я помню это ощущение полной безысходности, безнадёжности, надвинувшегося беспросветного мрака… ничего нельзя было исправить. Мне было незачем жить.
Правда, отец минут через 15 принёс тетрадку (Странно, думаю я до сих пор, анализируя это, что в школе не нашлось ни одной тетрадки для меня — пусть не за три копейки, где 18 листов, а за две, где 12… ну могли же хоть поискать!..)
Урок между тем был сорван. Первый в жизни урок, и не только в моей жизни.
И я получил урок: не забывай тетрадку, Андрей. Никогда не забывай тетрадку!
И столько лет прошло, прежде чем я снова стал носить с собой тетрадку. Я уже работал в «кремлёвском пуле» от Ъ и подглядел у своих коллег из РИА Новости. Они пользовались тетрадкой в твёрдой обложке. Так гораздо удобней писать на ходу (а там всё на ходу, целая жизнь на ходу).
И я закупал горы этих тетрадок, и исписывал их мгновенно. Да и паспорта первые годы в этом пуле приходилось менять чаще, чем тетрадки…
Мне кажется, я со своей тетрадкой в твёрдой обложке в какой‑то момент превратился в символ спешащего на задание человека из «кремлёвского пула». Да, так и было, точно‑точно.
А с некоторых пор, не так уж давно, кстати, я больше не хожу с тетрадкой, потому что пишу в телефоне, и не диктую свои заметки, сверяясь с почерком, который может разобрать только один человек на планете Земля…
И уж даже я забыл про тетрадку в твёрдой обложке, которая всегда под рукой, а вернее, в руке, что придаёт, вообще‑то, дополнительную уверенность в непростых всегда обстоятельствах.
Но я всегда помнил и помню про ту, первую, тетрадку, в которой должен был начать учиться писать.
Так и учусь.
Всё чаще кажется, что без толку.