Макушок: В предыдущий раз мы фантастически поговорили о стихотворении Гумилёва «Заблудившийся трамвай». Выяснилось, что мы удивительно совпадаем в литературных вкусах, Сергей! Сегодня мы собрались вновь — поговорить о большом, но почти неизвестном поэте.
Шаргунов: Ради этого разговора я пришел сюда вместе с поэтом, кинематографистом и историком литературы Даниилом Духовским. Фамилия священническая; у Даниила литературная семья, и сам он по-своему литературный персонаж. Он персонаж книг Лимонова, и, между прочим, соавтор Эдуарда в двух книгах… Один его прадед — прототип главного героя повести Короленко «Слепой музыкант», а по отцовской линии его прадедом был, возможно, советский классик Константин Федин.
Духовской:Про Федина — это слухи, точных подтверждений нет. А прапрадедушка, слепой нижегородец Иван Духовской и правда дружил с Короленко, с Горьким; достаточно известный факт, что он послужил прообразом Петра Попельского в «Слепом музыканте». Это всё не мои заслуги, занимаясь семейной историей, генеалогией — не кичусь ей.
Ш.:Даниил хорош не столько своими предками, сколько своей любовью к литературе. Мне бы хотелось, чтоб сегодня мы поговорили о почти забытом, но одновременно легендарном и культовом поэте неофициальной Москвы. О человеке, который был близок одновременно к Станиславу Куняеву и Иосифу Бродскому. Человеке, которого уверенно можно причислить к гениям. Его зовут Сергей Чудаков.
Д.: Его судьба состоит из мифов. Когда я занимался расследованием жизни Чудакова, некоторые из этих мифов удавалось рассеять, но странное дело, несмотря на факты, мифы оказываются живучей и сильней. Так, легенда гласит, что Чудаков родился в 37‑м году в колымском лагере. Этим объясняют трагический надлом его личности. По легенде его отец был суровым начальником лагеря, а мать — то ли заключенная, то ли вольнонаемная сотрудница. В действительности все было так, да не совсем. Чудаков, да, родился в 1937 году, но не в лагере, а в Москве, квартира отца была на Можайском шоссе, вполне благополучное место. Отец, Иван Севастьянович, был сотрудником НКВД, мать — домохозяйкой. На Дальний Восток он был командирован перед войной, стал там начальником лагеря, но жена с маленьким Сережей в это время жили в Москве. Лишь с началом войны они эвакуировались «по месту службы отца». И целых восемь лет мальчиком Чудаков жил при лагерях, приисках — это уже правда. Насмотрелся он там всякого, но где правда, а где придуманные им самим легенды, понять сложно. Он любил шокировать собеседников рассказом о том, что мальчика, его сверстника, в голодную военную зиму выкрали заключенные, утопили и держали тело в ледяной проруби, потихоньку поедая его плоть, как строганину. На столичную интеллигенцию такое производило впечатление. Он был вундеркиндом, поражавшим с детства сверстников и учителей колоссальным объемом знаний, вмещавшихся в его белокурую башку. Евгений Сидоров, бывший министр культуры, вспоминал, как он поступал вместе с Сергеем Чудаковым в МГУ: «Там замер весь прием экзаменов. Сережа пел, пел как Орфей, он очаровывал и завораживал». Легко поступил на журфак МГУ, но также легко с него вылетел после второго курса. Причины отчисления называются разные, в том числе утверждают, что, будучи профоргом, Чудаков на собрании предложил отчислить из МГУ нелюбимых студентами реакционных преподавателей. Студенчество и Сергей Иванович в частности, переоценили масштаб дозволенной свободы, возникшей после ХХ съезда. И его, как самого опьяненного этой свободой, решили экзекутировать показательно. Приказ об отчислении от 29.11.1956 года гласит: «…за систематическую дезорганизаторскую деятельность на курсе, за плохое поведение на лекциях и практических занятиях исключить из числа студентов <…> Чудакова С. И.». Вышибли с журфака, но он вполне легко смог протоптать дороги в столичные редакции. Его видели то тут, то там. В «Комсомолке» и «Вопросах литературы», в «Знамени» и в «Юности». Чаще всего Чудаков печатался в «Московском комсомольце». Он подавал большие надежды: бойкий слог, легкое перо. Без труда находил контакт с людьми, со знаменитостями. Но также как он вылетел из МГУ, вылетел и из профессии. Особенности склада личности не позволяли ему трудиться эффективно. В объяснительной, которую его заставили написать по поводу сорванной командировки и истраченных командировочных, он на голубом глазу писал, что «пришёл на вокзал вовремя, но не смог заставить себя сесть в поезд».
Про то, что он пишет стихи, знал мало кто. Причем даже его юношеские стихотворения отличает зрелость формы и осознанная претензия на литературное величие:
Меня завалят мокрой глиной, Прикроют дёрном глину ту, В моих творений список длинный Внесут последнюю черту.
<…>
Разверстку даст деталям культа Большой совет ученых бонз, Нью-Фидий, гениальный скульптор, Меня сольёт из лучших бронз.
Среди тех немногих, кто оценил его как поэта ещё в 60‑е годы, оказался вдруг Иосиф Бродский. Они познакомились в Москве, когда Бродский приезжал сюда из Ленинграда. Удалось найти свидетелей этой встречи. Два молодых поэта, два больших зверя поэтических, унюхали друг друга, разглядели и прониклись на всю жизнь взаимным уважением и любовью. Чудаков знал много стихов Бродского наизусть, Бродский помнил стихи Чудакова. Виделись они и в Ленинграде. Поэт Петр Вегин в мемуарах вспоминает, как встретил однажды в Москве «возле домика Чехова» Чудакова и Бродского, они гуляли и «упражнялись в короткой назывной строке, желательно из двух слов». Чудаков сочинил: «Москва. Высотка». Бродский: «Отечество. Адмиралтейство».
Чудаков, как нормальный герой мифа, умирал несколько раз. В 1972 году по Москве разнесся слух, что он умер, замерз насмерть в подъезде. Этот слух распустил сам Чудаков, который изрядно нагрешил с одной дамой и ему потребовалось исчезнуть, «залечь на дно». Помог ему приятель, кинодраматург Олег Осетинский, человек сам по себе яркий, странный и страшный. Я его хорошо знал. Слух о замерзшем в подъезде Чудакове быстро докатился за океан, до Бродского, который только‑только эмигрировал. И Бродский откликается на это известие стихотворением, которое теперь считается одним из самых известных его текстов — «На смерть друга»:
Имяреку, тебе, — потому что не станет за труд из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима, как по тем же делам: потому что и с камня сотрут, так и в силу того, что я сверху и, камня помимо, чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса — на эзоповой фене в отечестве белых головок, где наощупь и слух наколол ты свои полюса в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок.
Это стихотворение для судьбы Чудакова то же, что «Пушкинская речь Достоевского, который, по сути, Пушкина сертифицировал» как национального гения. Бродский сертифицировал Чудакова как большого поэта, он его называет (опять же, отсылка к Пушкину), «сочинителем лучшей из од на паденье АС в кружева и к ногам Гончаровой». У Чудакова было такое раннее стихотворение, начинавшееся строчкой «Пушкина играли на рояле, Пушкина убили на дуэли…».
Осетинский рассказывал о том, как в 90‑м, попав в Рим, встретил возле Пантеона Бродского, познакомился с ним, и минут через 15 разговор соскользнул на Чудакова. Бродский интересовался, как он там, жив ли, и в конце концов прозвучала фраза, что «по большому, по гамбургскому счету, Нобелевку должны были дать Сереже, а не мне». То есть куда уж больших рекомендаций желать?
Ш.: Чудаков об этом разговоре пронюхал и потребовал долю за Нобелевку. И через кого — через, казалось бы, антипода Бродского, редактора патриотического журнала «Наш Современник» Станислава Куняева…
Д.: Да, верно. Чудаков к тому моменту был уже другим, за спиной его было несколько отсидок в тюрьме. За что? За мелкий криминал и сводничество. Где‑то «дипломат» украдет с одинокой бутылкой водки внутри, то самодеятельно сутенерствует, то бессмысленно хулиганит. Ещё он был знаменит тем, что крал книги. У друзей, в магазинах и даже из Ленинки. Видимо, все‑таки свойство больной психики. Но ведь есть мнение, что без определенной степени безумия творчество и невозможно. Черт его знает… Чудаков регулярно попадал в жернова пенитенциарной системы, которая, если закусила человека, то начинает снова и снова засасывать, пережевывать. Он еще относительно стойко это все перенёс. Из психбольниц он рассылал письма многочисленным знакомым, многие из которых уже не желали с ним общаться. Получил такое письмо Станислав Куняев. Чудаков просил денег, прислать ему книг и — главное — вложил в конверт письмо, адресованное Бродскому. В нём он действительно требовал от нобелевского лауреата поделиться деньгами с премии. Куняев, человек порядочный, гуманный, какими‑то путями Бродскому письмо Чудакова передал. И вскоре получил ответ из-за океана. Бродский сообщал, что выслал Чудакову деньжат. Способ связи с Бродским через Куняева выглядит крайне странным — в этом весь Чудаков.
Он знал всю Москву, да, он общался с Москвой, с самим городом, и со всеми его обитателями одновременно. Огромный круг — это даже было немножко болезненное стремление заводить связи, знакомства… Его знали все. Работая над фильмом о Чудакове, я снял около 60 интервью. В этих беседах далеко не все признаются в любви к Чудакову. Драматург Наталья Рязанцева говорила: «Я его отлично помню. Он был везде. Мне такие люди никогда не нравились». А вот Андрей Битов совершенно поразительно в кадре исповедуется: «Если бы я знал, что Серёжа такие стихи пишет, я бы ему никогда не сказал того, что сказал однажды. Я его обидел, оскорбил. И мне до сих пор стыдно, и я согласился на съемку только для того, чтобы попросить у него прощения».
М.: Как Чудаков был связан с миром кино?
Д.: Самым прямым образом. Ещё будучи журналистом, он много писал о кино. Интервью с Виктором Жалакявичюсом, критические статьи о кинокартинах, выходивших на экраны страны. В 1962 (за два года до начала съемок!) году он опубликовал в ленинградской газете «Смена» заметку о готовящемся фильме Тарковского «Андрей Рублёв». Тарковскому заметка понравилась, он назвал Чудакова ведущим кинокритиком страны. Роль литейщика Бориски в фильме «Андрей Рублев», по плану Тарковского, должна была быть сыграна Чудаковым. У меня есть гипотеза, это моё открытие, что у Тарковского был замысел снимать в картине неофициальных поэтов и литераторов: он пробовал на разные роли в «Рублеве» Высоцкого, подпольного прозаика Евгения Харитонова (эти двое были еще и профессиональными актерами), поэтов Николая Глазкова, Сергея Чудакова, Валентина Хромова. Это концепция. Он же сам сын большого поэта, понятно, у него была живая связь с литературой. В силу разных обстоятельств концепцию выдержать не удалось — в «Рублёве» остался лишь Николай Глазков в роли «летающего мужика» Ефима. Чудаков жаждал сниматься, был уверен, что сыграет Бориску, надеялся, что эта роль изменит нечто важное в его судьбе. Он успешно прошел фото- и кинопробы, был утвержден. Но образом Бориски уже насмерть «заболел» восемнадцатилетний Николай Бурляев, которого Тарковский звал в картину на совсем другую роль. И он добился своего — уже утвержденный Чудаков был с роли снят, и Бориска достался Бурляеву. Николай Петрович сыграл прекрасно. Как сыграл бы Чудаков, мы можем только гадать. Неполучение этой роли он воспринял как жизненную катастрофу.
М.: Поэты-шестидесятники — Евтушенко, Вознесенский знали его?
Д.: Конечно. Вспоминают, как уже такой отсидевший, опустившийся Чудаков заявлялся на вечер Евтушенко. Открывается дверь зала, бомжеватый Чудаков с порога зовёт «Женя!», и Евтушенко отвечает со сцены: «Да, Сережа, я вижу тебя, иди сюда!». Евтушенко проникновенно написал о Чудакове в антологии «Строфы века», он говорил о том, что мы проворонили большого русского поэта. Был он хорошо знаком и с Андреем Вознесенским.
Ш.: Одной из главных его проблем с законом было то, что он занимался сводничеством, едва ли не сутенёрством. Вольный художник, который был обожаем женщинами, окружен лучшими женщинами и торговал ими…
Д.: У Чудакова было, безусловно, повышенное либидо, причём больше всего его волновал сам процесс завоевания и обольщения женщин. Многих он просто забалтывал, обрушивая на бедняжку шквал слов, фраз, изречений. В какой‑то момент он понял, что этот талант можно использовать и с целью обогащения и стал охотиться на неудачливых абитуриенток гуманитарных вузов, суля им знакомства и в творческой среде, а своим многочисленным знакомым из этой среды — вполне бюджетную благосклонность юных простушек. Но его одержимая деловитость в этой сфере сочеталась с полной непрактичностью. Он тут же тратил, терял или у него отбирали эти деньги. Однажды, когда Лев Прыгунов спросил его, где же деньги от сводничества, он простодушно ответил: «Лёва, всё уходило на накладные расходы…». Многих своих приятелей он удачно женил на юных провинциалках. Ему всегда доставляло удовольствие устраивать чужие судьбы. Олег Осетинский звал его «свах».
Ш.: Чудаков общался и с моей роднёй. Он приходил в Лаврушинский переулок в Писательский дом. Моя бабушка, писательница Валерия Герасимова, знала его, моя мама видела Чудакова, запомнила, как экстравагантную фигуру. Ее подруга, дочь поэта Михаила Голодного, Оля Голодная, стала возлюбленной Чудакова, он был её первой любовью.
Д.: Для Чудакова отношения с Ольгой были единственной настоящей любовью в жизни. Мы с ней долго беседовали в 2013 году, она не сказала о Сергее ни единого плохого слова.
М.: А кто все‑таки стал первым издавать его? Кто принял наибольшее участие в его судьбе?
Д.: Писатель Олег Михайлов собирал клочки бумаг со стихами Чудакова, у него была отдельная папка, он понимал их значимость. Но однажды Чудаков объявился у него на даче и эту папку то ли выпросил, то ли выкрал. И, конечно, потерял. Но у Михайлова была феноменальная память, он говорил, что «знает Чудакова наизусть столько же, сколько и Пушкина», и это позволило ему в 1992 году напечатать в «Нашем Современнике» подборку стихов Сергея. Чудаков её видел, был рад.
Ш.: Почему Чудаков — значительный голос в русской поэзии?
Д.: Во-первых, мастерство стихосложения, которое видно с первого взгляда, и оно не оспаривается. Почему именно он интересен, хотя хороших поэтов много? Из-за его взгляда на мир, совершенно несвойственного восторженному времени, в котором он жил. В отличие от большинства современников у него не было ни малейших иллюзий об устройстве жизни. Это предельно безжалостное, в первую очередь по отношению к себе самому, мировосприятие, трезвое, но при этом не лишённое романтики, как ни странно. Романтика у него такая гиньольная, романтика обречённого. Затем — афористичность — для меня это один из критериев большой поэзии. У Чудакова таких чеканных строчек множество:
«В белых сводах подвала сигареточный дым / без пивного бокала трудно быть молодым» «Самоубийство есть дуэль с самим собой» «Ничего не выходит наружу / твои помыслы детски чисты / Изменяешь любимому мужу / С нелюбимым любовником ты»
Перевод этих строк пока не приводится по просьбе редакции.
Ш.: Да, поэтому мы, собственно, и безошибочно определяем его как большого поэта. Погиб он в 90‑е. Известно ли, как?
Д.: С его концом была полная загадка. В 2012 году не было достоверно известно, умер он или жив. Олег Осетинский пустил слух о том, что Чудакова убили кавказцы из-за жилплощади на Кутузовском. В это многие поверили. Однажды мы приехали в дом Чудакова вместе с артистом Львом Прыгуновым. Вышла девяностолетняя бабушка и стала натурально завывать: «Он жив, он жив. Они его в сумасшедший дом упрятали, а сами за квартиру плотят…». В конце концов все‑таки открылась истина. Он действительно умер на улице, то ли от сердечного приступа, то ли замёрз в конце октября 1997 года. Сбылось пророчество 1972‑го. Недавно мне переслали милицейские посмертные фото: на лице потёки крови, гематомы, нос сломан. Скорее, его избили и бросили умирать. Нашли труп в арке дома на Кутузовском, неподалеку от места, где он жил. Без документов. Тело отвезли в морг, как неопознанное. Вышел положенный срок, его сожгли в одном из крематориев и захоронили в могиле невостребованных прахов. А через полгода из дактилоскопического центра МВД пришел ответ, что пальчики принадлежат Чудакову Сергею Ивановичу, неоднократно судимому…
Ш.: Человек, влюбленный в слово, одержимый словом. Я думаю, чувство того, что слово первично — оно и делало его таким одновременно и изобретательным, и удачливым, и абсолютно неудачливым в жизни. Потому что слово было духом, который его нёс. И очень здорово на самом деле помнить таких национальных гениев. Я бы хотел, чтобы ты прочитал стихотворение Чудакова.
Д.:
МУРАВЕЙНИК
Этот бред, именуемый миром, Рукотворный делирий и сон Энтомологом Вилли Шекспиром На аршин от земли вознесён.
Я люблю театральную складку Ваших масок хитиновых лиц, Потирание лапки о лапку, Суету перед кладкой яиц.
Шелестящий неслышимым хором В центре ночи средь белого дня, Лабиринтом своих коридоров Волоки, муравейник, меня.
Сложим атомы в микрокристаллы, Передвинем комочки земли. Ты в меня посылаешь сигналы На усах Сальвадора Дали.
Браконьер и бродяга, не мешкай, Сделай праздник для пленной души, Раскаленной лесной головешкой Сумасшедшую кучу вспаши.